: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Глинка С.Н.

Жизнь Суворова, им самим описанная,

или собрание писем и сочинений его.

Часть II.

По изданию: Жизнь Суворова, им самим описанная, или собрание писем и сочинений его, изданных с примечаниями Сергеем Глинкою. М., типография Селивановского, 1819.

 

Превосходство правил Суворова, подтвержденное примерами, почерпнутыми из книг исторических и военных.

 

Замечание.

[230] Еще в 1809 году, прочитав одну иностранную книгу, изданную к помрачению славы Суворова, я решился по возможности моей предложить в Русском Вестнике военные правила всех знаменитых мужей, к подтверждению превосходства правил нашего Героя. Вновь предлагаю оные здесь, в том же виде. Если я в чем погрешил, пусть другие предложат возражения на клеветы, возведенные на Суворова. Защищая бессмертного нашего Полководца, мы защищаем честь Русского оружия и славу нашего отечества.
Ноября 13, 1818 г.
Москва.

 

Предуведомление.

 [231] Иностранная книга, в которой уверяют, будто бы правила Суворова нанесли великий вред союзным войскам, подала мне мысль предложить выписки о древнем и новом военном искусстве. В первой Части почерпну многие рассуждения о войне Римлян из Махиавеля и некоторые его замечания о белом оружии, к чему присовокуплю мнения о том же предмете ПЕТРА Первого, Графа Морица де Сакса и Суворова. Во втором отделении помещу выписки о новом военном искусстве, почерпнутые из Истории, записок и других книг. Правила Полководцев всех времен очевиднее покажут основательность правил Суворова.
Может быть некоторым странно покажется, что с именами Петра [232] Первого, Графа же Сакса и Суворова упоминаю о Махиавеле, которого привыкли называть проповедником коварства и наставников тиранов…. Не в первый раз предубеждение лучшую цель толковало в дурную сторону. К уничтожению несправедливого суждения о Махиавеле, приведу слова знаменитого Аглинского Канцлера Бакона, которого почитают восстановителем Наук. «Махиавель, - говорит он, - есть истинный наставник народов». Руссо то же самое повторил в общественном своем договоре. Посмотрим, каким образом сам Махиавель изображает в речах своих о Тите Ливии отцов народа, и как восстает на лесть, раболепствующую пред завоевателями и хищниками власти законной.
«Тщетно, - говорит он, - подлое и малодушное ласкательство превозносило хвалами Юлия Кесаря. Те самые, [233] которые ставили его наряду с богами, сказали бы о нем то же, что читаем о Катилине, если б не трепетали пред его могуществом. потомство отличает лесть от истины! оно судит каждого по делам».
«Тит, Нерва, Траян. Антоний, Марк-Аврелий! вы не устрашитесь сего суда: вам не нужна была ни стража Преторианская, ни защита легионов. Ваши добродетели, приверженность Сената и любовь народная были единственными вашими охранителями».
И в другом месте, рассуждая, более ли вреда или пользы делают крепости? говорит: «Мудрый и кроткий Владыка не в крепостных оградах, но в сердцах подданных своих заключает свою безопасность».
От чего же Фридерик Второй восставал против Махиавеля? Не смею сказать решительно; но, может [234] быть, личная его польза требовала, чтобы не постигали настоящего смысла сочинения Махиавеля. Впрочем известно, что Махиавель в бедственные времена Отечества своего посвящал ему труды, спокойствие и жертвовал общей пользе всеми личными своими выгодами. Кто любит свое Отечество, тот подает лучший пример любви к человечеству. Вот несомненная защита для Махиавеля.
Может быть, некоторые скажут: какая надобность в Русском Вестнике говорить о Греках и о Римлянах? На это буду отвечать словами Суворова, который советует Русским читать Вобана, Кугорна, Евгения, Тюрена (*), Записки Юлия Кесаря, Ролленову [235] Историю и Графа де Сакса (**). Наставление Суворова должно быть священно для Издателя Русского Вестника, который никогда не говорил, будто бы мы уже всему выучились; напротив того, всякий благомыслящий человек убежден в том, что чтение Греческой и Римской Истории и исследование жизней великих мужей всех стран и всех веков еще более заставят нас любить наше Отечество, славу его почитать нашей славой и жертвовать ему во всякое время жизнью и спокойствием. Суворов живой тому пример.

(*) Я слышал от наших книгопродавцев, что описания славных дел Евгения и Тюрена продавали на обертки: романы Радклиф победили у нас славу Героев!»
(**) Граф де Сакс в военных рассуждениях своих неоднократно называет Римлян наставниками нашими в военном искусстве.

 


Выписки из Махиавеля о войне Римлян; замечания его о силе белого или холодного оружия; мнения о том же ПЕТРА Первого,
Графа де Сакса и Суворова.

[236] «Всякий усердный сын Отечества, - говорит Махиавель, - не имея сам случая делать добро, должен хотя бы чем-нибудь содействовать пользе общей. Вот что побудило меня предложить о войне производимой Римлянами (*)».

(*) Смот. речи Махиавеля о Римском Историк Тите-Ливии, Часть I, книга 2, стран. 307. Книга сия не переведена на Русский.

1.
Что более участвовало в успехах Римского оружия, счастье или благоразумие?

Знаменитый Плутарх и некоторые другие Историки приписывали величие [237] Римлян более счастью, нежели благоразумию. Они доказывают сие тем, что у Римлян было несколько храмов, посвященных Счастию или Фортуне. Кажется, что и Тит Ливий того же мнения: все лица его, говоря о благоразумии, всегда и о счастии упоминают.
Я не верю этому. Римляне всеми успехами своими, всеми обширными завоеваниями обязаны мужеству воинов своих и твердости душевной. Ромул, первый их законодатель, называя себя сыном богов, предвестил им, что оружие их восторжествует над вселенной. Все Вожди их старались подкреплять сию мысль. Союз с богами был первым их шагом к победам и величию. [238]

2.
Отчего римляне никогда не были принуждены воевать в одно время с двумя сильными неприятелями?

Уже ли скажут: одно благоразумие и тому причиной, что римляне никогда не воевали в одно время с двумя сильными неприятелями? История неоспоримо свидетельствует, что Римляне одолжены тем одному благоразумию, которое научало их пользоваться всеми обстоятельствами, всеми неудачами и всеми погрешностями своих соседей и неприятелей. Исследовав все поступки их от войны с Самнитянами до побед их в пределах Азии, вы убедитесь, что Римляне действовали всегда по внушению благоразумия, хотя и сооружали храмы Счастью. Достигнув высочайшей степени славы и величия, они легко могли усыплять и удерживать [239] окрестные народы или славой имени, или какими другими искусными способами. Между тем, народы отдаленные, думая, что им никогда не будет угрожать владычество римлян, взирали равнодушно на страны побежденные, и тогда только от бездействия своего пробуждались, когда пламя войны и звуки оружия, усиленные торжеством и успехами, в собственные их пределы приносили ужас, смерть и порабощение.
Не говоря о других народах, упомянем только о Карфагенцах, знаменитых и могущественных, в то самое время, когда Римляне воевали с Тосканцами и Самнитянами. Африка, Сардиния, Сицилия и половина Испании повиновались Карфагену. Сей город, полагаясь на силу и отдаление свое от Рима, не внимая погибели Самнитян и Этрурцев, обошелся с Римом так, как обыкновенно поступают [240] со всякою победоносною Державой: Карфагенцы домогались дружества и союза Римлян. Известно, чего стоила им сия неосторожность! Покорив все окрестные народы, Римляне начали у Карфагенцев оспаривать владычество над Испанией и Сицилией. Наконец Карфаген пал от оружия Римлян. И все другие народы, не заботясь о соседях и думая по слепоте своей, что каждая воюющая страна отразит оружие Римлян и отвратит от них опасность, испытали равную участь Карфагенцам. Все сие доказывает, что Римляне доверяли более благоразумию, нежели счастию.

3.
О войне Римлян.

Главное военное правило Римлян состояло в том, чтобы нападать на неприятеля быстро и сильно. Выводя в поле многочисленное войско, они в [241] короткое время оканчивали походы свои против Латинян, Самнитян иЭтрурцев; словом, все военные их предприятия от основания Рима до осады города Веи прекращались в несколько дней. Они воевали наступательным образом; прямо шли на неприятеля и не давали ему образумится, немедленно нападали на него всеми силами.

4.
Успех войны зависит не от денег, но от хороших войск.

Мы начинаем войну по произволу своему, а оканчиваем по обстоятельствам. Должно сперва изведать силы свои, а по ним уже учреждать предприятия. В сем трудном исследовании нельзя полагаться ни на деньги, ни на естественное положение Государства, ни на союзников своих. Сии выгоды могут при случае умножить [242] силы, но никогда не доставят оных. Сокровища вселенной не заменят мужественного и хорошего войска; естественная оборона недостаточна; доброжелательство союзников непостоянно, горы, озера, неприступные места, все сие бесполезно без отважных и мужественных защитников. Вместо стен Спарта ограждалась грудью сынов своих. Сокровища служат часто к воспалению алчности бесчеловечного похитителя, если некому обуздать его строптивости. Итак, напрасно говорят, будто бы деньги суть душа войны (*).
(*) Юлий Кесарь говорил: золотом закупаю я изменников; а силою войска отнимаю у них золото обратно. Прим. Изд.
Показывая несметное богатство свое Солону, Крез, Царь Лидийский, спросил его, как мыслит он о его могуществе? – «Я думаю, - отвечал Солон, [243] - что не золото, но мужество и железо нужны для крепости царства: сильные руки, вооруженные железом, овладеют и златом и страной твоей».
Мужественное и устроенное войско есть надежная душа войны и безопасная ограда Держав. Золото доставляет наемников; любовь к отечеству производит Героев. Сокровища целой вселенной не могли бы доставить Римлянам завоеваний и незабвенных их побед. Рим вознесся крепостью мышц и величием душ своих граждан. В Рим отцы не жалели чад своих для спасения отечества; Цинциннаты и Фабриции от Диктаторства, от гремящих побед переходили к сохе; Регулы предпочитали мучительную смерть жизни постыдной: вот что составляло силу Римлян, и вот он чего покорили они вселенную. С упадком душ упала Римская держава. [244]
Три вещи, говорит Тит Ливий, необходимы для благоуспешной войны: устроенное и мужественное войско, искусные вожди и прозорливая отважность.

5.
В военных предприятиях должно быть скорым и решительным.

Аниус, Претор Латинян, видя, что сограждане его спорят о предстоящей войне с Римлянами, сказал: «Нам теперь нужнее всего рассуждать о том, что делать, а не о том, что надобно говорить. Действуйте и убеждайте делами».
Нерешимость так же вредна, как медленность и отлагательства. [245]

6.
Об огнестрельном оружии новых войск (*).

Многие утверждают, что если бы во времена Римлян существовало огнестрельное оружие, то они не покорили бы столько стран и народов, и что будто бы огнедышащие сии жерла в ничто превратили бы отважность и мужество; наконец, что одни пушки решат жребий войны.
Нужно рассмотреть сие мнение и исследовать, во-первых: до какой степени огнестрельное оружие умножило или ограничило силу войск? во-вторых: доставляет ли оно великим Полководцам или отнимает случаи к славе и победе?
Вникнем сперва в первое предложение, гласящее: что римляне никогда бы так далеко не простерли завоеваний [246] своих, если бы во времена их известно было огнестрельное оружие. Отвечаю, на войне или защищаются, или нападают. Из сего непосредственно следует вопрос: Когда вреднее или полезнее огнестрельное оружие, тогда ли, когда наступают или когда защищаются?
Несмотря на все противоречия, можно решительно определить, что огнестрельное оружие более вредит тому, кто обороняется: следственно оно полезнее для того, кто наступает. Ни крепости, ни полевые окопы не могут устоять против сильных и густых рядов, стремительно и быстро нападающих (**): они все опровергают.
Пламенея мужеством и отважностью, [247] переступают они рвы и валы (***), не щадят жизни и сей жертвой покупают славу и победу.
Римляне производили всегда войну наступательную: следственно с помощью пушек они еще бы скорее покоряли царства и народы.
Второе рассуждение. Правда ли, что изобретение огнестрельного оружия стеснило мужество? Вопрос сей можно решить в коротких словах. Войско мужественное и хорошо устроенное легко уничтожает силу огнестрельного оружия; войско слабое в целом, слабо и в частях своих. Итак, не огнестрельное оружие, но неустройство [248] и слабость стесняют мужество.
В-третьих, говорят, что со времени огнестрельного оружия редко доходят до схватки, что, наконец, будут сражаться одним огнестрельным оружием.
Сие неосновательное предложение никогда не примется вождем искусным, надежным на себя и на войско свое. Пехота, привыкшая к быстрым, легким и отважным оборотам – есть главная сила каждого ополчения. Пушки не так затруднительны, как слоны и колесницы древних: мужество все преодолевало. И теперь храбрость, искусство и устройство также сильны и действительны.

(*) Махиавель писал об этом около 1524 года.
(**) «Кто ожидает нападающее войско, тот уже почти побежден». Смот. Наставление молодым Офицерам. Книга сия издана на Французском языке 1802 года; следственно почти четыреста лет после Махиавеля. Истина во все времена одинакова: предрассудки затмевают, но не уничтожают ее.
(***) Ломоносов точно в таком же смысле сказал:
«Но чтоб Орлов сдержать полет,
Таких препон на свете нет;
Им воды, лес, бугры, стремнины,
Глухие степи – равен путь:
Где только ветры могут дуть,
Проступят там полки Орлины».

7.
Замечание.
К успехам войны должно преодолевать то, что составляет главную силу неприятельского оружия.

 [249] К рассуждениям Махиавеля присовокуплю сие замечание, основанное на историческом доводе:
«Тамерлан (о котором мы весьма ложные делаем заключения (*)), победив все силы Азии, вознамерился идти против Баязета, названного Ильдерюмом, то есть молнией. Зная мужество, отважность и способности [250] Баязетовы, Тамерлан во время всего похода изыскивал в уме своем средства, каким бы образом вернее его преодолеть, и сим подвигом довершить славу несметных своих завоеваний. Люди, судящие о великих мужах по одной наружности, вообразили, что задумчивость Тамерланова происходит от старости, ослабившей тело и душу его. Один из главных вождей осмелился нарушить молчание: Государь! вопросил он, от чего дух твой в таком унынии? – Тамерлан, не медля, отвечал: я беспокоюсь от того, то не решил еще, кому бы отдать в управление Государство [251] Баязетово, которого уважаю за отличные дарования души и разума его.
Между тем, подражая искусным полководцам, которые, ободряя войско свое, не пренебрегают и неприятелем: Тамерлан не оставил прежних размышлений своих. По здравому и долговременному исследованию войска Баязетова он усмотрел, что сила оного состоит в действии сабель; сила же предводимых им Татар заключается в метком стрелянии из лука. Вследствие чего отдал он приказ: чтобы воины его на полет только стрелы подходили к неприятелю; а чем ближе оный будет к ним подступать, тем бы поспешнее от него удалялись.
Во весь оставшийся путь до Баязета Тамерлан упражнял войско свое в сем движении, от которого ожидал несомненную победу. Вступив в [252] сражение, в точности исполнили наставление вождя. Каждый раз, когда Турки приближались так, что могли действовать удобно саблей, в войске Татарском делались великие отверстия (**): они беспрерывно отдалялись; на полете стрелы натягивали лук, разили неприятеля и непрестанно утомляли его быстрыми поворотами и умышленным отступлением. Сею военною хитростью уничтожив действие сабель, то есть главную силу Турок, Тамерлан совершенно победил Баязета.

(*) В описании жизни Тамерлана Голберг говорит: «По справедливости должно удивляться, какими нелепыми выдумками Европейские Историки наполнили сказания свои о рождении, делах и о свойствах сего великого мужа, который и в побежденном Баязете умел почтить Героя и человека. Рассказы о железной клетке, в которую будто бы Тамерлан заключил Баязета, достойны Тысячи и одной ночи. Хотя Тамерлан, подобно всем великим завоевателям, для насыщения своего честолюбия вел неправедные войны, но он имел многие хорошие свойства. Пожелав, чтобы к благу человечества и спокойствия вселенной не было завоевателей, или чтобы они в лучшую сторону обращали честолюбие свое, заметим, что Суворов отменно уважал Голберговы сочинения.
(**) В статье о новом военном искусстве увидим, что Французы точно такое же движение употребляли к избежанию штыков.

8.
Примечание правил Суворова к рассуждениям Махиавеля об огнестрельном оружии.

Суворов, привыкнув беседовать мысленно с великими Полководцами [253] всех стран, присвоил себе их понятия, искусство, словом: души их переселил в свою душу. Он действовал в их глазах и с ними выступал на поле битв.
Все доказательства Махиавеля о превосходстве белого или холодного ружья подтвердил Суворов краткими изречениями, а еще более делами своими. Он знал подвиги всех Римских полководцев и всех Азиатских завоевателей; и потому-то говорил: «Не презирай никогда неприятеля, каков бы он ни был. Старайся знать его оружие и способ, как оным действует и сражается; знай, в чем он силен и в чем слаб». И потом победоносное движение Тамерланова войска изобразил одним словом: Сабля на шею! – отскочи шаг, - ударь опять! –
Также отрывисто и выразительно описал Суворов превосходство белого [254] ружья: Фитиль на картечь! – бросься на картечь! – летит сверху головы! – пушки твои! – люди твои! –
Великие люди угадывают великих людей. В кратких изречениях своих Суворов заключил все военные правила древних и новых времен; и потому-то военная его наука справедливо названа искусством побеждать. Для поверки его правил можно привести тысячу исторических примеров; между тем подтвердим оные двумя случаями из бесчисленных подвигов нашего Героя:
«В семилетнюю войну Полковник Ламот Кубриер, начальствуя передовым отрядом войск Прусского Генерала Платена и имея сверх того с собою около десяти эскадронов конниуы, опрокинул Русских гусар. За ними были шесть конных гренадерских эскадронов. Суворов нагнал их, вытянул в боевой порядок и, [255] не смотря на беспрестанные картечные выстрелы, напал на каре Ламота Кубриера и принудил его сдаться.
Проскочив картечи, разбив неприятеля, Суворов тотчас собрал гусар, присоединил к ним отряд Казаков, напал на Прусскую конницу и взял в плен 800 человек.
Вместо роздыха на другой день поутру Суворов прибыл к воротам крепости Голнау, устремился к ним под крепостными выстрелами. В сие время убили под ним лошадь; он, пеший, повел гренадер, отбил ворота и вошел с ними в город победителем.
С сего времени слава и победа заключили с Суворовым договор, который с обеих сторон храним был нерушимо. И этими начальными подвигами доказал наш Герой, что ив поле и под крепостными стенами быстрота, отважность и решительность всего сильнее.


9.
Дополнение о силе белого оружия из Мазиавеля и Суворова.

[256] Кроме речей о Тите Ливии, Махиавель издал сочинение о военном искусстве в семи книгах. И здесь Махиавель убедительно доказывает, что главная воинская сила Греков, а особенно Римлян, состояла в любви к Отечеству, в мужестве, в устройстве, в благоразумной предусмотрительности, в решительной отважности во время боя, наконец, в предпочтеии всем личным выгодам общей славе сограждан и счастья Рима.
Рассуждая в третьей книге Военного искусства об огнестрельном оружии и о белом ружье, Mахиавель говорит:
«Какую цель должен иметь полководец? Не ту ли, чтобы уничтожать силу неприятельскую? Как же достигнет он сего?.. Без сомнения [257] одним средством: желая поразить неприятеля, пусть предупредит его в нападении. Я согласен, что ружейный огонь более вредит, нежели тяжелая артиллерия: быстрым нападением уничтожьте силу ружейных выстрелов; действуйте белым оружием: тогда весь вред и опасность на неприятеля вашего обратятся. От сего первого напора или натиска (*) пропадет несколько воинов: это несчастье неминуемо. Искусный полководец и мужественное войско не заботятся о личной своей безопасности; они дорожат только общей пользой. Подражайте Швейцарцам, которые никогда не бегут от огнестрельного оружия; за сию трусость наказывают у них смертью.
Повторяю еще: чтобы уничтожить [258] силу огнестрельного оружия, нападайте на оное. Оставит ли их неприятель? они ваши; защищает ли их? он отдалится. Итак, и в том и другом случае преимущество на стороне того, кто нападает.
В подтверждение сего приведу некоторые примеры из Древней Истории. Витедий, приготовляясь к сражению с Парфянами, которых главная сила состояла в стрелянии из лука, подпустил их до самых окопов стана своего и потом с такою стремительностью на них напал, что ни один из Парфянских воинов не успел даже и прицелиться. Юлий Кесарь рассказывает, что однажды Галлы так быстро на него напали, что ни одному воину его не удалось бросить копья.
Из сих примеров тоже можно заключить, что и из рассуждений моих: чтобы обессилить неприятеля, [259] стесняй его быстрым и стремительным нападением. Итак, я уверен, что огнестрельное оружие не может препятствовать действию тех добродетелей, которыми отличались древние народы (**)».
О чем Махиавель рассуждал подробно, о том Суворов только намекал; но намеки его заключают в себе полный смысл рассуждений Махиавеля и всю убедительность о [260] силе белого ружья, о быстроте и отважности. Приведем пример изречения Суворова:
Заходит против части, на месте стоящей: из картечна выстрела вон.
На 80 сажен от противничья фрунта бежать вперед от 10 до 15 шагов чрез картечную черту полевой большой артиллерии; - на 60 саженях тоже чрез картечную черту полковой артиллерии и на 60 шагах верной черты пуль.
Сии правила употреблял Суворов примерно на ученье разводном: настоящее их действие показал под Требией и Нови.
Залп против неприятеля не годится: он может сколоть и порубить, пока опять заряжают.
Нет картечь на голову, пушки твои
. [261]
Повторим еще, что первые шаги Суворова на пути ратном показали, как отдалять от головы картечи и как брать пушки, людей и крепости. Прибавим, что к сему орлиному полету приготовлялся он заблаговременно в училище Героев всех веков.
Махиавель пишет, что в его время храбрые Швейцарцы наказывали смертью трусливых воинов, бежавших от огнестрельного оружия. Суворов говаривал часто: вперед позволяю два, три и десять шагов; шаг назад – смерть! Сии слова подтверждаются напечатанными его изречениями. Не смеет никто пятиться ни четверти шага назад. И в другом месте: «Отступных плутонгов? – Лучше об оных не помышлять! влияние их солдату опасно; - а потому и ни о каких ретирадах в пехоте и кавалерии не мыслить». [262] Таким образом, остерегая взоры от примерного отступления, Суворов учил на полковых разводах Русских воинов во всякое время наступать грудью и душами. Из сего видно, как много рассуждал сей Герой о силе вещей и предметов на чувства души и понятие.

(*) Французское слово choc у Суворова значит натиск.
(**) В число неудобств, происходящих от большой артиллерии, Махиавель включает и то, что оная не может следовать за скорыми поворотами войска и проч. Неудобство сие отчасти отвращено в наше время учреждением конной артиллерии и конных стрелков (о которых, повторим еще мимоходом, Иван Посошков писал в 1701 году). Искусные вожди найдут средство усугубить быстроту нападающей пехоты: сила ее отвращает всякую другую силу. Говорят, что в наше время вредят много скрытые батареи: опрокинув отважно и быстро ряды неприятельские, опрокидывают и скрытые и явные батареи.

10.
Мысли Петра Первого об огнестрельном оружии.

Великие люди всех веков современны по делам и помышлениям своим. Они, так сказать, составляют особую область, охраняемую славой и бессмертием. В сем пределе предшественники указывают, каким путем последователи их могут приобрести наследие их дел. Там все между собою братья по союзу славы и добродетели. Граждане сей области, [263] разделенные столетиями, непричастны зависти; они ревнуют только равное заслужить внимание потомства и славы. Таким образом Александр соревновал Ахилессу, Юлий Кесарь Александру. Кто утвердит, не были ли бы они сопротивниками, если бы жили в одно время? Отдаление веков воспретило действию страстей, оставив к подражанию одни дела. В сем отношении Екатерина Вторая действовала в очах Петра Первого; и Суворов был современником сего Монарха. Взятием Шведских крепостей Герой Полтавский указал Герою Рымнискому путь к Измаилу. Согласуясь в действиях, они и в помышлениях своих были согласны. Мнения Петра о пушках подтвердят эти слова.
Приготовляя защитников России, Петр Первый сам был рядовым, наставником и вождем. Он собственною рукою начертал правила, как [264] с младенчествующим войском преодолевать ополчение опытное и нанесшее страх всей Европе.
Первые правила сего Монарха научают уничтожать силу неприятельского огнестрельного оружия:
«Когда на неприятеля наступать, - говорит Петр Великий, - то надобно, чтоб нарочно при пехоте некоторые люди отправлены и отделены были, у неприятельской артиллерии людей и лошадей разорить и оных искать побить».
«Ежели от неприятельских пушек великий урон есть, то надлежит прямо поспешно на оные идти; то же надобно и кавалерии: ибо чем ближе к пушкам, тем меньше вреда и опасности от них (*)».
[265] Издатель Науки побеждать Суворова издал особо и сии правила Петра Первого: в конце книжки своей приводит он пример, каким образом сей Государь учил отнимать у неприятеля пушки и останавливать действие батарей. Выпишем сей пример:
«В благословенное царствование Государя Петра Первого, Великого Государя и Полководца, при каждом пехотном полку находились по две роты, названные гренадерами, потому что были снаряжены гранатами чиненными порохом, имели на перевязях с гранатными подсумками прикрепленные медные трубки с фитилями, во время действия горящими для зажигания гранат; а для сильного и дальнего вержения оных избирались люди рослые, крепкие, плечистые, сильные, видные: сии храбрые и неустрашимые люди вооружены были мушкетонами с длинными и крепкими штыками [266] короткими, но увесистыми саблями для посечения неприятельских пушкарей, при нападении на его бойницы или батареи и другие твердыни; а дабы не понести в сих людях при столь отважных нападениях важного урону от пушечных выстрелов, то гренадеры сии, а паче гренадерских полков обучаемы были пехотным и конным строям, ради поспешнейшего на конях нападения на неприятельские пушки, и раздаваемы были в их роты гвозди и молоты для загвождения, в случае надобности, неприятельских пушек. Сии-то гренадеры, хотя и пеши были тогда, с неописанною храбростию овладели пушками, на укреплениях поставленных, при трех перекопах один за другим, сделанных от Шведской армии, командуемой Штеинбоком, и убегавшей от Россиян при Фридрихсштадте и на плотинах, где река Трен впадает в Эйаер. 1713 [267] года 31 Января за три часа до рассвета, наступая по плотинам колонной в 8 человек в шеренге, подбегая к батареям, становясь между пушек неприятельских пушкарей, вскакивая в амбразуры, посекая саблями их и захватывая пушки, коими, однако ж, всеми за зажжением от самых Шведов порохового со снарядами при батареях амбара, не можно было воспользоваться на сей паз, а притом и сами Шведы большее число оных пушек успели побросать в реку, отчаяваясь оные спасти. При всей важности сего дела, Россияне потеряли убитыми только одного Поручика, да одного рядового, ранено же 1 Капитан и 4 рядовых, всего 7 человек».
Вот, продолжает издатель правил Петра Первого, вот какие чудеса творят военное искусство в главном предводителе, мужество в Генералах [268] и Офицерах и храбрость с быстротою в воинах, исполненных доверия к главному предводителю своему.
Мы видели сходство Суворова привил с правилами Петра Первого; представим вкратце сходство их деяний, которые покажут, что Суворов рожден потом трудов (**) великого Наставника своего.
Петр Первый заблаговременно приготовлял людей, способных к разорению огнестрельных неприятельских орудий: для сего подвига учредил он особое войско. Суворов, руководствуясь духом Петра Великого, желавшего, чтоб Россияне час от часу успевали в военном искусстве; Суворов еще более распространил способы, уничтожающие неприятельские пушки, батареи, окопы, крепости: он [269] одушевлял каждого подчиненного своего той отважностью, которой отличались нарочные люди, назначаемые Петром Первым к разорению неприятельского огнестрельного оружия. На разводных учениях приготовлял Суворов сих отважных и неустрашимых разорителей твердынь и жерл, мечущих гром и молнию. Каждому воину внушал он, что булатный штык, твердая грудь, быстрота и надежда на Бога сильнее батарей и стен крепостных. Сие учение называл он знанием необходимым для солдат.
Храбрые нарочные люди Героя Полтавского овладели пушками неприятельскими, несмотря на три перекопа Шведского Генерала Штеинбока. Известно, сколько и какие укрепления преодолел Суворов на неприступных высотах под Нови, с которых, говоря без всякого витийства, ад дышал [270] на Русские ряды. По свидетельству самых иноземцев, огнестрельное наше оружие не могло вредить неприятелю, по выгодному его положению (***). Чем же опрокинул Суворов укрепления Новийские?
Тем же, чем и Петр Первый разрушил три перекопа Шведские: быстротою, грудью и штыками Русских воинов. Но Петр Великий и Суворов убеждают, что сие решительное мужество не случайно приобретается. «За ученого, - говорит Герой Италийский, - дают трех неученых. Нам мало трех! давай нам шесть, давай нам десять на одного….. всех побьем, повалим, в полон возьмем! Последнюю кампанию неприятель потерял счетных семьдесят пять тысяч, только что не сто: - а мы и одной [271] полной тысячи не потеряли; вот воинское обучение! Господа Офицеры! какой восторг!....»
В простых, восхитительных и быстрых изречениях передавал Суворов душу свою Русским воинам. И потому-то во всякое время действовали они его душою; а быстротою и неутомимою бодростью покоряя счастье увенчались победою (****).

(*) Смот. Дополнение к Деяниям ПЕТРА Первого. Часть IX, стран. 312.
(**) Сии слова взяты из поздравительной речи ПЕТРА Первого Героям Полтавским.
(***) Смотр. Французскую книгу под заглавием: Поход Суворова в Италию, второе и третье отделение, стран. 26.
(****) Слова Суворова.
 

11.
О белом оружии.
Рассуждение Графа де Сакса.
(Из разных глав, особенно из пятой.)

«Отдадим справедливость Римлянам; они неоспоримо наставники наши в военном искусстве. Скажут, что у них не было пороха? Правда; но Римляне и неприятели их имели оружие. [272] Порох прибавил шуму и треску, не усиливая военной опасности. Быстрые и отважные наступления римлян были всегда действительны и удачны: весьма редко можно то же сказать о стрельбе. Я сам видел целые залпы, от которых и четырех человек не пропадало. Смерть неприятелей и победа зависят от холодного ружья.
Карл XII, Король Шведский, предпочитал всему бой холодным оружием. Перед началом Полтавского сражения он подъехал к пехотному полку своему, проговорил речь, сошел с лошади, стал у знамени и сам на штыки повел свой полк, строго запретив солдатам стрелять. Находясь в тридцати шагах от Русских, рядовые ослушались и выстрелили. Карл, не сказав ни слова, в негодовании вскочил на лошадь и поскакал к другим полкам».
Не входя ни в какие подробности [273] о сем рассказе, скажем только, что замечание де Сакса о том, что на Полтавском сражении более вредило белое оружие, нежели стрельба, подтверждается и нашим описанием о сей победе. В книге Марсовой, повествующей о воинских делах великого Государя Петра Первого, сказано:
«В девятом часу по утру началось сражение. Хотя оба войска и в жестоком бились огне, однако ж, оное более двух часов не продолжалось. Непобедимые Шведы скоро хребет показали. Храбрость наших войск опрокинула пехоту и конницу. Неприятель бежал, не оглядываясь. Русские кололи Шведов шпагами, штыками и пиками. И таким образом с легким трудом и малою кровью низложили гордого неприятеля. Личное мужество Петра Первого, мудрой привод (*), храбрость [274] начальников и подчиненных совершили знаменитую победу и спасение Отечества». (**)
Продолжая рассуждать об огнестрельном оружии, Граф де Сакс пишет: «Я уже сказал, что обыкновенная стрельба затруднительна для солдата и отнимает всю силу у огня, то есть цельное стреляние. Лучше нападать на пехоту, нежели по ней стрелять. Для заряжения ружья должно останавливаться, следственно быстро наступающий неприятель истребит вас. Стрельба полезна в местах закрытых: за камнем, за буераком; она выгодна, если окоп, река и прочее тому подобное отделяет от неприятеля. Тогда, имея время целиться, можно опрокинуть его сильным огнем, против которого и Кесари бы не устояли». [275]
Сими словами Граф де Сакс еще в 1756 году намекал о том образе стрельбы, какую приняли тиральеры или стрелки. Он также особенно советует, чтобы целить в густые ряды и в начальников. Суворов то же самое говорит: «Стрелки бьют наездников и набегающих неприятелей, а особенно чиновников; плутонги палат в толпы неприятельские».

(*) То есть: хорошее подступление к неприятелю и нападение на него.
(**) Смот. Марсову книгу, стр. 70 и 71.


12.
Крепости вообще более ли вреда или пользу приносят (*).

«Полтавская победа, - говорит Феофан в похвальном Слове о сей битве, - Полтавская победа есть мать многих иных побед. Чрез нее Рига со всею Ливонию, Выборг и Кексгольм со всею Карелию, Абов с непобедимою Финляндией, Динамент, Штетин-Стралзунд [276] и другие славные крепости, как будто бы сломленные, Прссийской власти покорились… Стены еще только помянутых городов стояли, а души и сердца оных под Полтавою были уже опрокинуты.
И так о крепостях тоже можно сказать, что и об огнестрельном оружии. Мужество, устройство, быстрота, готовность душ и неутомимость разрушают и крепости и батареи. На полях Полтавских Петр низложил души Шведов; ему оставалось подойти только к стенам крепостей.
Суворов и воины его под Измаилом повторили то, что происходило под осадой Шлюссельбурга. И под Измаилом короткость лестниц возрастала отважностью душ: штыки заменяли лестницы и разили неприятелей (**).
[277] Русские воины в темноте ночной летели через рвы, валы и стены. Молнии бесчисленных огнестрельных оружий освещали исполинский их путь (***); и в несколько часов Русское знамя развевалось на стенах неприступного Измаила.
Говорят, будто бы незадолго до штурма Суворов получил письмо от Князя Потемкина, по которому позволено ему отступить, если он сомневается в успехе предприятия своего. Суворов-Рымникский понимал душу Потемкина-Таврического и потому на сей вызов славе его отвечал: Стыдно [278] будет, если Российское войско не совершит дело и в третий раз отступит от Измаила! Вождь и войско совершили дело свое; и слава возвестила вселенной, что для русских душ и грудей нет невозможного.
При взятии Нотенбурга, названного после Шлюссельбургом, то есть ключом к прочим Шведским крепостям, почти тоже самое случилось. «По причине малого места около города, сильного неприятельского сопротивления и за краткостью лестниц (которые в иных местах более полторы сажени коротки были), Русские не могли взойти на пролом… Между тем зажгли дом, которым они защищались и непрестанно катали со стен горящие бомбы…(****)» Государь послал к Голицыну, чтобы отступить.
Что же сделал Голицын? Он [279] взял Шлюссельбург. Можно еще спросить, хотел ли Петр Первый, чтобы Голицын не довершил приступа; и желал ли Потемкин, чтобы Суворов отступил от Измаила? Голицын и Суворов решили сей вопрос.
От чего же в новых книгах о военном искусстве уверяют, будто бы только со взятия мостов Лодиского и Аркольского, известна стала наука невозможное делать возможным (*****)?
В сей же книге говорят, что в 1793 году предписано было всем Французским Генералам быть всегда впереди войск, не осведомляться о числе неприятелей и, не тратя времени в стрельбе, прямо идти на него на штыках: наконец овладеть навсегда победою. Все сие известно было Русским и в 1787 году.
Полтавское сражение решило жребий Шведских укрепленных городов; [280] первая победа Суворова в Италии таким же образом подействовала на многие крепости Итальянские. «Сражение под Касано, - говорит один иноземный писатель, - решило судьбу Милана и Цизальпинской республики (******)».
Из сего можно догадываться, что в общем предначертании великих Полководцев, взятие крепостей составляет часть, которая относится только к побочным подробностям главного их дела. Полтавское и Кассанское сражения подтверждают сию догадку. Но сие искусство, как посредством одной победы заранее опрокидывать души и стены неприятельские, есть тайна Героев; они объясняют ее делами, которые также нередко бывают загадкой.
«Крепости, - говорит Махиавель, - ни в каком случае ненадежны. Они покоряются [281] или от измены, или от сильного нападения, или, наконец, от голода.
В доказательство того, что разрушение крепостей выгоднее построения оных, приведу недавно случившийся пример (*******).
Известно, что в 1507 году Генуэзская область возмутилась против Людовика XII, Короля Французского. Сей Государь немедленно пришел с многочисленным войском, покорил бунтовщиков и построил крепость, какой еще никогда до того времени не было. Возвышенное основание оной простиралось до самого моря. Но сии естественные и искусственные укрепления не воспрепятствовали новому мятежу Генуэзцев. В 1512 году, изгнав Французов из Италии, они покорили Генуэзскую область под предводительством Октавия Фергоса, который [282] по семимесячной искусной и превосходной осаде овладел крепостью. Все советовали ему сохранить сие место для общей безопасности; но благоразумный и дальновидный Фергос отвечал: «Я полагаю надежду мою не на каменные стены, но на любовь народную: она одна должна быть защитой всех добрых владык. Вы страшитесь, чтобы внезапное нашествие врагов не покорило опять области нашей: будьте спокойны! усердие к общей пользе и рвение ко благу Отечества вернее для нас всех крепостей: бойтесь одного усыпления душ. Да будут они стражами чести и славы вашей». Фергос приказал совершенно разорить крепость. Предсказание его сбылось: он неоднократно, без всякой посторонней защиты отражал покушения многочисленного неприятеля. [283]
Граф де Сакс почти то же пишет: «Я удивляюсь, - говорит он в первой главе об укреплениях, защищении и взятии крепостей, - я удивляюсь, как по сие время думают, будто бы нужно укреплять города!» Может быть, мысль сия покажется странной: постараюсь объяснить ее. Рассмотрим, для чего нужны крепости? Ответствуют, что они защищают от нечаянных случаев, останавливают на некоторое время неприятеля, доставляют войскам убежище и способствуют сохранять различные припасы, огнестрельные орудия и проч.
«Я уверен, что естественные укрепления, например, крутые берега рек, горы и так далее, несравненно полезнее. Природа сильнее искусства».
Итак, основываясь на доводах искусных полководцев и на исторических опытах всех веков, можно сказать, что быстрота, приверженность [284] войска к начальнику, вера, усердие к славе Государя и любовь к Отечеству надежнее всех крепостей охраняют области и державы. По мнению некоторых, на стенах крепостей должно написать золотыми буквами: Великие полководцы умирают; крепости остаются. Кажется, что еще лучше запечатлеть в душах сии слова: Крепости разрушаются; вера, мужество и любовь к Отечеству - бессмертны».

(*) Махиавель: часть вторая, глава XXIV.
(**) Во второй части жизни и военных деяний Суворова на стр. 154 сказано: «За высотою валов надлежало связывать по две лестницы, хотя оные длиною были от 4 до 5 сажен. А как за поспешностью нельзя было сего во многих местах делать, то наши солдаты взлезали наверх с помощью других, на штыках, втыкая оные в вал».
(***) Это не вымышленное описание; в донесении о взятии Измаила то же самое сказано.
(****) Смот. поденные записки ПЕТРА Первого, часть I., стр. 55.
(*****) Сия книга сочинена и переведена в 1808 году.
(******) Поход Суворова в Италию, стран. 4. Книга сия не переведена.
(*******) Припомним, что Махиавель писал об этом около 1523 года.

13.
Каким образом приобретают познание о войне великие Полководцы?
(Мнение Французского Маршала Пейсегюра.)

«Все великие Полководцы занимались умозрительною частью военного искусства. Александр, Юлий Кесарь, Тюрень учились познавать Героев всех времен: они вникали во все их деяния, изыскивали причины их успехов; [285] словом, старались угадать все способности их душ, присвоить себе их опыт и, наконец, сами становились наряду с ними.
Можно во всякое время побеждать и воевать. Тот, кто обогатил понятие свое подвигами Героев, может с небольшим отрядом войск своих и силою воображения возобновлять их сражения и правила, применяя оные к местоположению, к свойствам того или другого неприятеля и ко всем военным обстоятельствам. Таким образом, смело выступают они на поприще настоящей войны: подчиненные, приготовленные ко всем быстрым и внезапным движениям, а притом животворясь любовью и доверенностью к вождю своему, не устрашатся с ним никаких опасностей и не будут спрашивать о числе неприятеля, но о том, где он и как скорее его настигнуть? [286]
И так в мирные дни должно приобретать душу войны, а на поле битв силою ее поражать врага и прославлять Отечество.

14.
ПЕТР Первый с отроческих лет приготовлялся быть Великим.

«Родитель премудрого нашего Героя, - говорит Ломоносов в Похвальном Слове Петру Первому, - Государь Царь Алексей Михайлович, между многими великими делами положил начало устроенного войска… Но все его о военном деле попечение с жизнью прекратилось. Возвратились старинные беспорядки, и Российское воинство больше в многолюдства, нежели в искусстве показать могло свою силу, которая сколько потом ослабела, явствует из бывшим тогда против Турок и Татар бесполезных военных предприятий, а более всего [287] из необузданных и пагубных стрелецких возмущений, от не имения порядочной расправы и расположения происшедших. В таковых обстоятельствах кто мог помыслить, чтобы двенадцати лет отрок, отлученные от правления Государства……. между беспрестанными страхами, между копьями, между мечами, на его родственников и доброжелателей и на него самого обнаженными, начал учреждать новое войско, которого могущество в скором после времени почувствовали неприятели, почувствовали и вострепетали… Кто мог помыслить, чтобы от детской, как казалось, игры столь важное, столь великое могло возрасти дело? Иные, видя несколько молодых людей со младым Государем обращающих разным образом легкое оружие, рассуждали, что сие одна ему только забава была, и потому сии новобранные люди потешными [288] назывались. Некоторые, имея большую прозорливость и приметив на юношеском лице цветущую геройскую бодрость, из очей сияющее остроумие и в движениях сановитую поворотливость, размышляли, сколь храброго Героя, сколь великого Монарха могла уже тогда ожидать Россия!»
Россия не обманулась в надежде своей: Петр на огнестрельных пирах (*) и на полях Полтавских показал то в подлиннике, что перенимал в отроческих играх своих.

(*) Так называет ПЕТР Великий штурмы крепостей. См. поденные его записки.

15.
Суворов побеждает сперва мыслью, а потом делом.

[289] Александр Васильевич Суворов учился в Кадетском Корпусе вместе с творцом Россияды, которого он был другом и соревнователем в Российской Словесности (*).
В бытность свою в сем святилище воспитания, мыслью, душою и воображением наблюдал он Героев и великих Полководцев. Внимательный взор его обтекал все пределы земли. С полей Фарсальских переносился он воображением на поля Арбельские, оттуда быстрым полетом устремлялся в страны, открытые Колумбом. Мексика, где владел некогда Монтесума, также [290] была ему известна, как и Россия. Все места, ознаменованные славою битв и побед, юыли в памяти и душе его. Разговор Кортеса с Монтесумой, сочиненный Суворовым, ясно о том свидетельствует. На нескольких страницах находятся все понятия опытного полководца и искусного наблюдателя сердца человеческого. Кажется, будто бы Суворов был современником Кортеса, видел каждый его шаг, слышал каждое его слово. Ни одна мысль Героя Кастилланского от проницательности его не укрылась. Сие мысленное испытание того, что составляет душу войны, приготовляло Суворова к тем подвигам, которыми удивил бы он Александра Македонского, Юлия Кесаря, Кортеса и всех прочих любимцев славы и победы.
Не забудем еще важного обстоятельства в сочинении Суворова. Питая [291] воображение очарованием славы, он в то же время преклонял душу свою в чувствительности, которая должна быть нераздельна с величием и твердостью духа. В разговоре Суворова Кортес и Монтесума рассуждают в царстве мертвых о том, что благость и милосердие потребны Героям. Монтесума, встретив Кортеса в области смерти, восклицает: «Наконец и ты являешься здесь, Посол Восточный, тиран моего Отечества! Где твоя гордость? где твое златожаждущее войско? Сколь бы нам полезно было, ежели бы Тласкальское общее правление намерениям храброго Ксикотекала до конца послушно было!»
На укоризны сии Кортес отвечает: «Ты ли меня гордым и тираном называть отваживаешься? собственная твоя гордость и тиранство очистили мне дорогу завоевать твое царство. Ты подданных твоих [292] разорял, собирая с них себе третью часть их доходов, прочих же податей не считая; заставлял ты их себе поклоняться, яко Богу, повеления же свои почитать, яко божественные определения; дочерей и жен у них отнимая для удовольствования скотской своей страсти, приносил оных на жертву богам… За то, что в Киабислане меня ласково приняли, потребовали сборщики твои для утоления гнева твоего двадцать невинных, коих бы потом богам принести на жертву? И могло ли тебя поразить великодушие мое, когда я, тому воспрепятствовавши, не допустил жителей до погубления оных сборщиков, которых к тебе отпустил в целости? Не знал ты различия между подданным и невольником; почитал токмо твердость правления в их утеснении, и их страх угоден тебе был паче их [293] терпения». В окончании сего разговора Суворов в лице Кортеса прибавляет: «Ты имел также многие почтенные достоинства, коими подлинно превозвышал Мексиканцев; но пороки твои были причиной твоей погибели. Благость моя с союзниками моими и милосердие мое с побежденными; гордость же твоя и тиранство твое над подданными твоими послужили мне главной помощью в завоевании Царства Мексиканского и в покорении оного Гишпанской державе (**)».
Как сильно и разительно представил Суворов в сем разговоре ненависть великой и благородной души к неправоте, насилию и жестокости, [294] алчущей единственно владычества для того, чтобы могуществом своим угнетать невинность и добродетель! Сие само чувство произвело в душе нашего Героя ту беспредельную любовь к Отечеству, которая заставляла его для Отечества не щадить ни жизни, ни спокойствия. Суворов знал, что Природа и справедливость велят более любить сограждан своих и место своего рождения; он знал также и то, что добродетель всегда гонима; и для того заблаговременно приготовлялся к сугубой борьбе: - к борьбе с предубеждением, завистью, клеветою и к поражению внешних врагов. Последнее для Суворова легче было первого.
Итак, Рымникский и Италийский Герой, подобно Александру, Кесарю, Тюрену и Петру Первому, сперва мыслил и мечтал о славе, а потом в делах и правилах своих совокупил [295] всю ученость, все подвиги Героев всех веков и предложил собою пример будущим временам. «Награждая вас, - писал к нему Император Павел Первый, - по мере признательности моей, и, ставя вас на вышний степень чести, Геройству предоставленной, уверен, что возвожу на оный знаменитейшего Полководца сего и других веков».
Испытав, сколь не обходимо умственное упражнение, Суворов советует обогащать память всем тем, что великие Полководцы писали, или что было о них написано. «Непрестанное упражнение, - говорит он, - как все обнять одним взглядом, может сделать великим Полководцем».
Суворов, так сказать, во всю жизнь свою не сходил с поля сражения; он непрестанно занят был тем, как одним взглядом обозревать души, движения Русских воинов, [296] и как тем же взглядом проникать в предприятия врага. Костров, посвящая перевод Оссияна Суворову, из дел его почерпнул сии два стиха:
Герой! и самое спокойствие твое
Опаснее врагам, чем прочих копие.

(*) Меня удостоил известием об этом ближний родственник Графа Суворова. Известие свое основал он на словах покойного Михайлы Матвеевича Хераскова.
(**) Смотр. Ежемесячные сочинения, издаваемые в Петербурге в 1756 году. Под сим разговором означены буквы А. С. Издатель сочинений А. П. Сумарокова, по сходству начальных букв имени, включил сей разговор в оные.

16.
Изображение Суворова, основанное на свойствах
и на правилах великих Полководцев.

Один любитель Русской Словесности в надгробной надписи Суворову сказал: Здесь человек лежит на смертных непохожий. И в самом деле, не только россияне, но и беспристрастные иноземцы называли Суворова богом войны.
Суворов был отцом, наставником и товарищем подчиненных своих. Ни один Полководец не умел [297] подобно ему быть в одно время и Полководцем и рядовым.
Суворов желал, чтобы воины Русские имели душу и разумение. Согласуясь в сем правиле с Сципионом, Кесарем, Тюреном и Кондеем, он говорил: Ученье свет, неученье тьма! – Дело мастера боится. – И крестьянин не умеет сохою владеть, хлеб не родится! – За ученого трех неученых дают. – Нам мало трех! давай нам шесть! – давай нам десять на одного!
Подобно Юлию Кесарю, Суворов никогда не скрывал от подчиненных своих числа неприятелей, силы их и отважности. Он знал, что души воинов его управляются его душою. Он опытом доказал им, что у страха глаза большие, и что один его воин казался врагу за десятерых! Сей страх предшествовал повсюду Герою и войску его: чего не производило [298] оружие других, в том успевала быстрота Вождя Русского и его подчиненных.
Суворов был краток в речах, а велик в делах. Он держался правила Юлия Кесаря: что время дорого, а подвиги мужественные достовернее слов. Но Кесарь был побежден; Суворов никогда. Скажут, что и Александр Македонский никогда не был побежден. На это отвечаю, что многие сомневаются, мог ли бы он поддерживать славу оружия, если бы не умер в цветущей молодости. Победоносная слава Суворова несомненна: он был на поприще военном более пятидесяти лет…
Один знаменитый Полководец говорит, что три главных достоинства Вождя суть: мужество, ум, здоровье телесное и душевное. Он должен знать каждое движение души воинов своих, а сам должен быть [299] для них непроницаем; показывая притворную беспечность, он должен неутомимо бодрствовать разумом и душою; он должен побеждать неприятеля, не доходя до него. Быстрота есть сопутница победы.
Так мыслил Граф де Сакс, и так действовал Суворов.
Герой наш быстрее молнии обтекал дальние земли; в один час, в одно мгновение был повсеместно. В одно время повелевал, нападал, разил и гнал неприятеля. Все двигалось его душою, все присутствием его животворилось. Где другие находили стыд и смерть, там встречал он славу и победу. К подвигам Суворова справедливо можно применить сказанное о ПЕТРЕ Великом: «Сердце его не колебалось страхом, не унывало в злоключении и не боялось громов военных». От бесчисленных смертей не отвращал он взоров, не отступал [300] ни на шаг. Орлиным полетом обтекал он горы, стремнины, и как лев сражался с неприятелем и Природой. Враги и Смерть, объятые удивлением, не дерзали к нему приближаться на поле битв. Суворов умер по совершении подвигов своих.
Но зависть и клевета и в гроб его хотят проникнуть. Они хотят уверить, будто бы Суворов сам по себе ничего не значит и будто бы потому только торжествовал в пределах Италии, что под начальством его находилось более ста тысяч мужественных воинов (*).
Впрочем, не зная Тактики, он странным способом войны своей удивлял самых искусных Тактиков. Прозорливый Суворов, предупреждая замыслы неприятелей и стрелы клеветы, прежде [301] сего лживого довода сказал, что глазам устрашенного неприятеля один кажется за десятерых! и в другом месте прибавил: совесть все разыскивает; истина побеждает крамолу. Сии слова написаны Суворовым в Праге Января 1800 года. Означение года и числа объясняет расположение души Суворова. Крамола удалила его от блистательной его цели… По убеждении в правоте деяний своих, он писал: совесть все разыскивает; а, вспоминая происки зависти, прибавлял: истина побеждает крамолу. Страсти человеческие умирают вместе с ними; истина и слава переходят в вечность.
Из Кракова Февраля 1800 года, Суворов писал: «мне не долго жить: кашель крушит меня … как раб умираю за Отечество (**); а как космополит [302] за свет. Жду увольнения от Балтийских мирских сует.
Россиянин отличается верою, верностию и рассудком». Сим изречением Суворов описал свои свойства.
Фортуна вертит счастьем, как колесо спицами. На это можно отвечать Суворову его же словами: счастье зависит от правил, фортуна от случайности.
Екатерина Вторая обладала всеми способностями; Она умела награждать и дарить. В доказательство, как дорожила Она здоровьем своих Героев, Екатерина подарила Суворову аптечку. [303] Угнетаемый неприязненными обстоятельствами и болезнью, Суворов писал в 1800 году из Кобрина, чтобы отыскали аптечку блаженной памяти Екатерины, которая надобна ему была только на память. И так Екатерина и по смерти своей жила с великими Мужами царствования своего: в горестях, в болезнях их; напоминание о Ней служило для них исцелением. Суворов был любимцем славы и наставником в благодарности.
Величайшие Полководцы, увлекаясь иногда запальчивостью, подвергали опасности себя и войско свое. В сии минуты очевиднее всего ознаменовываются любовь и приверженность воинов к отцам-начальникам. Лаудон и Суворов служат тому примером.
В последнюю войну Цесарцев с Турками Лаудон находился на редуте, [304] против которого неприятель яростнее всего ополчился. Подле Лаудона убит был канонер. Турки готовятся взойти по лестницам. Канонеры просят Лаудона, чтобы он удалился; Фельдмаршал в запальчивости не слушает их убеждений: вдруг один из них хватает Лаудона и говорит: «Здесь наше место, а не Фельдмаршальское!» С сим словом выносит силою Лаудона с редута.
И Суворов от равной запальчивости порывался часто вперед, не исчисляя ни врагов, ни опасности. Сей только слабостью Героев платил наш Герой дань человечеству. Однажды, поощряя Русских воинов к нападению, он бросился первый. несколько гренадеров летят к нему и останавливают, говоря: «Пусти нас, батюшка! береги себя: если тебя не будет, то кто нас поведет?»
[305] Последуем за Суворовым в Италию.
Положив 6-го Апреля 1789 года переправиться через быструю реку Адду, которой крутые берега везде были укреплены батареями, Суворов сказал: «Победа, слава и безопасность воинов наших зависят от сего подвига. Медленность наша умножит силы неприятеля; быстрота и внезапность расстроит его и поразят. Широта реки не сузится, высота берегов не понизится. – Русский Бог силен: с Ним перелетим полетом богатырским, с Ним победим!.. Ура! Русские за Аддой».
Некоторые полководцы умели побеждать, а не умели пользоваться победою. Суворов и удачу врагов употреблял в пользу свою. Когда подан был знак к переправе чрез реку Адду, в то самое время несколько отважных Русских гренадеров бросились на суда, неустрашимо принялись за весла [306] и за темнотой ночи в несколько минут пропали из виду. Вскоре с противного берега услышали беспорядочную стрельбу: разные огни засверкали сквозь кустарники. прозорливый Суворов тотчас догадался, что неприятель зажег передовые суда. Опасность Русских воинов, переплывших за Адду, обратил он в предвестье победы. «С нами Бог! – вскричал Герой, - богатыри овладели берегом; они зовут нас. Не выдадим своих! Вперед! с нами Бог!»
Обогатив свой разум опытами всех веков, Суворов в военных обстоятельствах дорожил каждой минутой. Он убежден был, что потеря одного дня может разрушить предначертание целой кампании. При отправлении своем из Вены писал он: «Сказано мне было о Мантуе: осадить или блокировать; последнее по обстоятельствам происходило. В это [307] самое время Край отозван Гофф-кригс-ратом к осаде Мантуи… Во мне здесь нужды нет, я желаю домой; сие Кабинетское определение разрушило порядок всех моих действий; мне должно было для исправления довольно здесь приостановиться; Макдональд не побит; он соединится с Моро…»
Действия Гофф-кригс-рата (***) называл Суворов черепашьим шагом и крайне негодовал на вредную медленность. «уже ли хотят доказать, - говорил Суворов, -
что я только должен быть стражем пред Венскими воротами?.. Кроя чужую кровлю, свою раскрывать не надлежит!»
Степени владычества Суворов означал сими словами: «Прежде приверженность, потом покровительство, наконец, обладание». [308]
Прозорливый Полководец, обдумав заранее все шаги свои, сообразив с деяниями своими предприятия неприятельские и обладая полной доверенностью войска неустрашимого, может с точностью предсказывать успех своего оружия. «Еще одна победа, - писал Суворов, - и вся Ломбардия наша». Известно, как скоро сбылось предречение Героя.
По взятии Милана, некоторые Австрийские Генералы представляли Суворову. что после трехдневного с неприятелем дела войска заслуживают, чтобы им дано было хотя малое отдохновение. В ответ на это Суворов отдал в приказ: вперед!
Суворов, подобно Екатерине, старался в Русских воинах питать жар к славе и благородное соревнование. В донесении к Императору Павлу, описывая сражение при местечке Лекке. Суворов говорит: «Когда Князь [309] Багратион был уже внутри города, прибыл тогда гренадерский батальон с Генералом Милорадовичем который, опередив быстро прочие войска, тотчас вступил в дело с великой храбростью, и хотя старее был Князя Багратиона, но начатое сражение великодушно кончить представил ему».
Походного Атамана Денисова называл Суворов мудрым и мужественным. И потом прибавляет: «Казаки, побуждаемые Начальником своим, кололи везде со свойственною Русским храбростью». Названием Русских означал Суворов воинов, для которых слава и Отечество дороже жизни.
Слог писем и сочинений Суворова может только объясниться правилами военного его искусства. Что другие почитали невозможным, то для Суворова было дело обыкновенное. Во время [310] Польской войны приказал он двум конным полкам при начале сражения расположиться в густом лесу. Один из начальников В. Н. Чичерин невольно подумал, что Суворов шутит. «Как, - говорил он, - расположиться там коннице, где и егеря едва ли могут действовать?» Между тем сражение кончилось по Суворовски; быстро и решительно. Несколько тысяч Поляков бросились в лес и взяты были в плен конницей. Удивленный сим неожиданным случаем, Чичерин сказал: Суворов непостижим.
Суворов во всем был деятелен – в войне и хозяйстве. Он писал из Аугсбурга к одному из родных своих: деньгам по пустому лежать не надлежит. Екатерина также мыслила о хозяйстве. «Меня почитают расточительной, - говорила она, - потому что я деревни и села превращаю [311] в города и что изливаю миллионы в недра России. Пусть судят, как хотят: я знаю, что все это остается в целости в маленьком моем хозяйстве. Из рук подданных моих миллионы переходят ко мне и опять к ним возвращаются».
В конце книги порицатель Суворова приписывает все его успехи войску; а в начале в сих словах изображает первый победоносный шаг Героя нашего в Италии: «Суворов распространяет правое свое крыло; левое крыло армии Генерала Моро отделяет от рек, долин, словом, от всех главных входов в Швейцарию. Таким образом, и Массена, в сильном и неприступном положении, подвержен стал опасности». Потом прибавляет сии слова: «В семьдесят дней от возобновления военных действий на берегах Адижа Суворов был уже с войском в [312] виду Французских границ (****)». Если сей первый шаг Суворова в Италии, заключающий в себе при искусные соображения не есть Тактика, то что же такое Тактикой называют?
Но в Тактику Героев трудно проникнуть; они обличают зависть делами и доказывают, что победа, слава и счастье зависят от правил.
Не осмелившись описывать Суворова, я предложил только различные свойства, отличавшие Героев в разные времена и в различных странах. Их свойства, их правила свидетельствуют о том, что Суворов понимал их.
Взор и слова Суворова все преодолевали. В сражении под Требией, сравнив главное положение неприятеля с прочими полученными о том подробностями, Суворов вскричал: вперед [313] ребята! По слову вождя полетели Русские полки, восклицая: ура! Двинув души воинов, Герой внимательно наблюдает местоположение. На равнине, где выстроены были ряды обоих войск, усматривает он возвышение: опыт и взор убеждают его, что там взовьется знамя победы. Макдональд то же усмотрел. С обеих сторон оспаривают сию выгоду. Храбрый сын Русского Полководца первый достиг и овладел сим возвышением. Он видел отца своего, он слышал его голос: все препятствия исчезли! Между тем, Макдональд рассеянные ряды свои велел подкрепить свежими отрядами и в то же время назначил нападение на запасное Русское войско. Сугубым сим движением надеялся он овладеть возвышением и опрокинуть Русских. От сей решительной минуты зависели удача и победа. Суворов с быстротою [314] молнии летит туда, где Русские неустрашимо отражали нападения неприятеля. Русские егеря крайне были утомлены. «Дети! – вскричал Суворов, - вспомните покорение Измаила, вспомните Прагу! вы все превозможете. Неприятель от страха стесняет свои ряды. Чудо-богатыри! Бог вам Предводитель!» И потом, обратясь к Австрийским Генералам, продолжал: «Я вместе с Великим Князем и моим сыном пойду вперед: стыд и смерть тому, кто отстанет!»
Так действовал Суворов в решительные минуты, от которых зависят победа и участь последующих обстоятельств. Взор его все видел; слово его все одушевляло; пример Героя творил Героев.

(*) Смот. Французскую книгу под заглавием: «Война Галлов и Французов в Италии». Часть V, стран. 436.
(**) Камилл, Регул и все великие служители Отечества почитали себя рабами его. Величественное сие имя подтвердили они деяниями. Раб Отечества жертвует Отечеству страстями, помышлениями, всеми привязанностями и чувствами сердечными. Готовясь к бою с врагом, он может получить весть о смерти сына, друга, супруги, отца; он заключит скорбь в сердце и пойдет к исполнению своего долга: словом, раб Отечества, по старинному Русскому изречению, не блюдет живота своего, не щадит головы своей.
(***) Главный воинский Совет, давно уже существующий в Германии.
(****) Часть V, стран. 143. Здесь из означения страниц видно, как Французский сочинитель сам себе противоречит.

 

КОНЕЦ.

 


Назад

В начало раздела




© 2003-2020 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru