: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Лихутин М.Д.

Записки о походе в Венгрию в 1849 году

 

Публикуется по изданию: Лихутин М.Д. Записки о походе в Венгрию в 1849 году. М., типография А.И. Мамонтова и Ко. 1875.

 

X. Сложение Гергеем оружия. – Грос-Вардейн.

 

[231]
31 июля отряды генералов Чеодаева и барона Остен-Сакена прибыли в Дебречин. Здесь находились еще с 21 июля главнокомандующий, главная квартира и части 2-го пехотного корпуса. Остальные войска 2-го и 3-го пехотных корпусов выступили прежде для преследования Гергея.
Отыскивая себе квартиру, я находил все дома, занятыми нашими военными. Наконец, в одной из второстепенных улиц увидел дом, в котором ворота были заперты и окна закрыты ставнями. Калитку отворили после долгого и неотвязчивого стучанья. Войдя на двор, я увидел, что ворота были загромождены разными вещами, образовавшими баррикаду. Ко мне вышел хозяин, старик около 70 лет, седой, почтенной наружности. Он говорил по-французски. Я не требовал, а просил приюта. Хозяин был обезоружен просьбою, велел разбросать баррикаду и отворить [232] ворота и отдал мне лучшие комнаты. Это был настоящий Мадьяр, Иосиф Закани, профессор Дебречинского университета (коллегии), и в настоящее время ничего не делал, так как все ученики его ушли в войска и служили преимущественно в артиллерии. Он был холостой, одинокий, постоянно занятый чтением книг. В продолжение пребывания моего в Дебречине, мы проводили почти все время вместе. Он расспрашивал меня о России; я расспрашивал его о Венгрии и о настоящих событиях. Когда я рассказывал ему о некоторых обстоятельствах войны, не согласовавшихся с прежними его сведениями и убеждениями, он иногда сначала будто сомневался и потом говорил: «О! я верю русскому офицеру! Мы, Мадьяры, уважаем вас».
1 августа главная квартира армии готовилась выступить в Грос-Вардейн, занятый уже нашими передовыми войсками, как вдруг получено известие, что Гергей вступил в переговоры о сложении оружия. Весть эта мгновенно облетела город. Многие не хотели верить. Все были удивлены, поражены неожиданностью. Профессор Закани говорил, что это невозможно, что Гергей не такой человек, чтобы мог опозорить себя поступком во всяком случае горьким для народного самолюбия. Выступление главной квартиры было на время отложено. В следующие дни на стенах домов появилась прокламация на венгерском языке, объявлявшая о сложении 1/13 августа у Вилягоша оружия всею армией Гергея; она при этом состояла из 30 тысяч человек, 8 тысяч лошадей и 141 орудия. Сомнений не было. Война кончена, потому [233] что Гергей был лучший генерал, и его армия состояла из лучших войск Венгрии.
Вечером дня получения этого известия, когда совсем уже стемнело, жители Дебречина дали главнокомандующему и Великому Князю Константину Николаевичу серенаду с факелами под окнами домов, занимаемых ими. Зрелище было великолепное. Гром музыки сливался с криками народа. Но в этой толпе многие утирали слезы, – для них церемония казалась погребальною самобытности Венгрии и горячих желаний и надежд последних событий.
О причинах, заставивших Гергея положить оружие, сначала ходили неясные слухи; верного никто ничего не знал. Венгерцы говорили просто об измене. Потом мало-помалу обстоятельства разъяснялись и мнения изменялись. Вот что было известно в Дебречине.
По слухам, исходившим от Венгерцев, прямою и окончательною причиной, заставившею Гергея положить оружие, было поражение корпуса Дембинского австрийскою армией у Темесвара. Но об этом в массе русских войск не было известно точно; многие не придавали успехам Австрийцев большего значения и сложение оружия объясняли прямым последствием нашей Дебречинской победы. Рассказывали, что, созвав к себе на военный совет многих начальствующих лиц своей армии, Гергей объяснил им положение дел и высказал мнение, что им, окруженным со всех сторон неприятелем, ничего не остается делать, как положить оружие; он мог бы еще длить войну некоторое время, но она кончилась бы, может быть, совершенным истреблением [234] венгерских войск. Его мнение было принято: сложение оружия решено приговором военного совета, что отстраняет от Гергея личную ответственность. Это была минута трогательной сцены: Венгерцы отказывались от всех своих подвигов и трудов, от надежд на будущее, от самостоятельности и величия своего отечества, расставались с любимым вождем и боевыми товарищами, с которыми так долго делили опасности, и, полные еще сил, не разбитые, отдавались во власть Австрийцам, которых привыкли побеждать. В зале, где собрались военные у Гергея, слышались одни рыдания; офицеры плакали как дети; Гергея благодарили, обнимали, целовали и прощались с ним. После такого решения Гергей отправил к командиру нашего 3-го пех. корпуса, генерал-от-кавалерии графу Ридигеру, следующее письмо, копии с которого быстро распространились в наших войсках.
«Вам, без сомнения, известна горестная история моего отечества. Я не стану утруждать вас повторением событий, состоящих между собою в непостижимой связи и вовлекших нас в отчаянную борьбу – сначала за наши законные преимущества, а потом за самое существование. Лучшая и, смею уверить, большая часть народа не искала легкомысленно этой борьбы, но выдержала ее с честию, твердостию и успехом, при помощи многих честных людей, не принадлежащих к венгерскому народу, но по связям своим вовлеченных в борьбу вместе с нами. Европейская политика требовала, чтоб Император России соединился с Австрией для покорения нас и тем сделал невозможною дальнейшую борьбу за конституцию [235] Венгрии. Так и случилось. Многие венгерские патриоты предвидели и предвещали это. История нашего времени обнаружит, что именно заставило большинство венгерского временного правительства не послушать голоса предвещателей. Временное правительство более не существует. В минуту величайшей опасности оно оказало себя слабым. Я – человек действия, но не действия бесплодного, признал дальнейшее кровопролитие бесполезным и пагубным для Венгрии; я признал это при самом начале русского вмешательства; и ныне я пригласил временное правительство сложить свою власть безусловно, потому что дальнейшее его существование сделало бы будущность отечества более горестным, более плачевным. Временное правительство, признав это, добровольно отказалось от своей власти и передало ее мне. Я, по крайнему моему убеждению, пользуюсь этим обстоятельством для предупреждения дальнейшего пролития человеческой крови и бедствий моих мирных сограждан, которых с моими слабыми силами я не в состоянии долее защищать, по крайней мере от бедствий войны, и безусловно складываю оружие, а это может быть послужит поводом к тому, что и все другие предводители отдельных от меня отрядов венгерских войск, признав, как я, что ныне для Венгрии ничего лучшего невозможно сделать, вскоре последуют моему примеру. Вполне уверенный в прославленном великодушии Его Величества Российского Императора, я надеюсь, что многочисленных храбрых моих товарищей, бывших прежде австрийскими офицерами и вовлеченных силою обстоятельств [236] в несчастную против Австрии борьбу, он не предаст неверной и горестной судьбе, а народы Венгрии, много уже страдавшие и надеющиеся на его правосудие, не оставит без защиты от слепой мстительной злобы их врагов. Может быть, достаточно будет, чтоб я один пал жертвою. Я обращаюсь к вам, г. генерал, с этим письмом, потому что вы первый дали мне доказательства уважения, внушающие мне доверие. Если вы желаете остановить дальнейшее бесполезное пролитие крови, то поспешите исполнить в самое короткое время горестное совершение дела – сложения оружия, но таким образом, чтоб это было исполнено только перед войсками Его Величества Русского Императора, ибо я торжественно объявляю, что скорее решусь подвергнуть весь мой корпус истреблению в отчаянной битве против сильнейшего противника, чем безусловно сложить оружие перед австрийскими войсками.
Завтра, 12 августа, я иду в Вилягош (Vilagos), послезавтра, 13 числа – в Борош-Иено, а 14 числа – в Беель, о чем я сообщаю вам для того, чтобы вы с своими войсками могли направиться между австрийскими и моими войсками и таким образом окружить меня и отделить от первых. Если это движение не будет иметь успеха, и австрийские войска станут следовать за мною, то я с решимостью отражу нападение их и путь свой направлю к Грос-Вардейну для настижения по этой дороге русской армии, единственно перед которою войска мои изъявили готовность добровольно сложить оружие. Я ожидаю вашего ответа в самое кратчайшее время и проч. [237] Альт-Арад. 11 августа в 9 часов вечера. Артур Гергей (венгерский генерал)».
Граф Ридигер поспешил к Вилягошу. Сложение оружия произошло перед находившимися под его начальством войсками 3-го пехотного корпуса.
Выраженная в письме Гергея надежда не исполнилась. Впоследствии сделалось известным, что по распоряжению австрийского правительства и по приговору военного суда из армии Гергея было расстреляно 14 человек генералов и других чинов; впрочем, за цифру не отвечаю. Сам Гергей был помилован от смертной казни, как говорили, по особому ходатайству русского правительства, и наказан ссылкою.
В первых числах августа главная квартира русской армии перешла из Дебречина в Грос-Вардейн. От войск 4-го пехотного корпуса туда были направлены 12-я пехотная дивизия и одна бригада кавалерии. Я находился в этих войсках.
Приближаясь к Грос-Вардейну, мы начали встречать венгерских военных, распущенных по домам, пеших, конных, в телегах и экипажах. Чем ближе к городу, тем толпы их увеличивались; все торопились домой; верховые и экипажи ехали рысью. Между распущенными было, как оказалось, много и таких, которые уехали без дозволения, и которых австрийские власти впоследствии разыскивали и арестовывали как более виновных. Между солдатами было много Славян.
– Довольны ли вы, что война кончилась? – спросил я первую встретившуюся мне толпу солдат. [238]
– О, без сомнения! – отвечали Славяне. – Война нам надоела.
Бывшие между ними Мадьяры спросили, о чем я спрашиваю. Им объяснили, некоторые Мадьяры покачали головой. «Надо было драться!» – сказал один из них.
Все солдаты имели утомленный вид. Между ними встречались люди разных лет и роста, старики и молодые; некоторые были почти дети. Славяне всегда говорили, что их взяли в военную службу насильно. Некоторые из офицеров возвращались домой в экипажах с женами, а может быть с любовницами, которых, по рассказам, было очень много в венгерских войсках; все эти женщины были молоды и хороши. На вопросы мои офицерам, как они смотрят на сложение оружия, одобряют ли Гергея и проч., один офицер, средних лет и полковничьего чина, отвечал: «Гергею не оставалось ничего более делать, как положить оружие. Может быть некоторые не одобряют его, но большинство разделяет его мнение. Он сложил оружие по решению военного совета, по согласию большинства военных. Мы все убеждены, что война не могла продолжаться с успехом. Мы могли воевать с одними Австрийцами и побеждать их; но против вашей армии мы слабы. Гергей – благороднейший человек; его никто не станет подозревать в дурных побуждениях. Если б это сделал какой другой генерал, может быть поступок его был бы не понят».
– Сложение оружия, – сказал один офицер, – больше ничего, как благоразумный расчет; мы останемся [239] целы. Когда вы уйдете, мы опять возьмемся за него.
– Мы побьем Австрийцев палками! – сказал другой молодой офицер.
В продолжение войны в Венгрии ходили ассигнации Кошута, потерявшие теперь всякую цену; за пачки бумажек, представлявших недавно десятки тысяч гульденов, нельзя было купить куска хлеба. Военные возвращались домой без гроша, питались подаянием и гостеприимством и продавали некоторые более ценные вещи. Один старый капитан, шедший пешком в сопровождении своего слуги-ребенка, который почтительно шел позади него, предлагал Русским купить у него старую офицерскую фуражку, стараясь доказать, что она с золотым шнурком и стоит дорого.
Русским военным военные Венгерцы оказывали уважение и сближались с ними очень скоро, чему отчасти способствовали простота, сходство военных привычек и соучастие в некоторых военных событиях. Венгерский солдат всегда снимал шапку перед русским офицером. Было слышно, что Гергей, прощаясь со своими подчиненными, советовал оказывать Русским дружелюбие и передать этот совет всем Мадьярам. Действительно, мы всегда встречали у жителей Венгрии ласковый прием, – обстоятельство, доказывающее политический такт, который, надо заметить, бывает не у всех народов, выражающих часто свою вражду клеветою и ругательствами, что не ведет к добру. После, как видно из [240] венгерской литературы, мирные гражданские либералы отступились от этих советов и правил.
Грос-Вардейы, по-венгерски Надь-Варад, лежит на границе равнины, у подошвы южных отраслей Карпатов, покрытых, как везде, обширными виноградниками. Город богат, довольно велик и красив. Улицы узки, как у старинного города; большинство населения – католики; католические храмы великолепны. Есть греческая православная и униатская церкви, в которых служат на славянском языке; чтение духовных книг нам понятно, но произношение странное, не похожее на наше. В городе находится, как и в Мишкольце, много Греков православного исповедания. Здешние Евреи принадлежат к так называемой здесь арадской секте, возникшей в недавнее время первоначально в Араде и оттуда распространившейся на весь юг Венгрии. Эти сектаторы отказались от многих предрассудков и старых обычаев Евреев и сближаются с христианами, отличаются веротерпимостью, посещают христианские храмы, особенно кальвинистские, детей своих отдают в христианские школы, одеваются в обыкновенное европейское платье, бреют бороды, женщины не стригут волос и проч. Евреи старых понятий называюсь их отступниками.
В Грос-Вардейне мне отвели квартиру в одной из крайних улиц, в большом барском доме, в котором жило только семейство хозяина, богатого венгерского дворянина. Меня приняли тем охотнее, что мой постой освобождал дом от солдатского постоя. Хозяин, как уверял он, принадлежал [241] к австрийской партии, не любил Кошута и республиканцев и говорил, что это честолюбцы и эгоисты, которые заботились только о своих выгодах, навлекли на Венгрию много несчастий и разорили ее. Дочь хозяина, девица 18 лет, примечательной красоты, воспитанная в лучшем пансионе Песта, сказала мне, что прежде она была республиканкой.
– Только не говорите этого моему отцу, – прибавила она смеясь.
– А теперь? – спросил я.
– Теперь я не желаю республики; это время было очень скучное: постоянно война, неудовольствия, опасения. Теперь все Мадьяры желали бы принадлежать России, великой нации, прославленной великими делами.
Мысль и желание присоединиться к России в это время высказывались многими Мадьярами и, по-видимому, были очень распространены в Венгрии. Указывали даже на кандидата на престол Венгерского королевства. Раздражение против Австрийцев брало верх над всеми другими соображениями.
Семейство моего хозяина посещали несколько депутатов бывшего временного республиканского правительства и несколько офицеров из армии Гергея. Все они, по-видимому, принадлежали к партии последнего, или, может быть, мнения их изменились в его пользу после неудачного окончания революции и войны. Может быть, мнения их принадлежали только им самим и не есть выражение истинного положения дел и общественного мнения; но я, не ручаясь за их правильность, считаю полезным упомянуть о них, потому что они во всяком случае указывают [242] на некоторые обстоятельства и на отношения некоторых партий тогдашнего венгерского общества.
По их словам, Кошут был благородный, честный человек и блестящий оратор, увлекавший своим красноречием даже своих противников, но не имел сильной воли и твердого характера. «Чтобы спасти Венгрию, – сказал один Мадьяр, – нам нужен был ваш Петр Великий или Робеспьер». Хотя Гергей не выказал сильной воли и великого честолюбия, но было бы все-таки лучше, если бы в последнее время власть была сосредоточена в его руках. Кошут и все временное республиканское правительство опасались Гергея, любимца армии и народа, раздробляли войска под начальство генералов, независимых друг от друга, и управляли их действиями чрез военное министерство.
По плану, составленному по отступлении Гергея от Коморна, все венгерские силы должны были сосредоточиться близь Арада. По мнению офицеров корпуса Гергея, план этот был исполнен одним Гергеем. Дембинский, отступавший от австрийской армии генерала Гайнау, при которой находилась наша 9-я пехотная дивизия, должен бы был после Сегединского сражения идти на Арад для соединения с Гергеем, но вместо того направился на Темесвар на соединение с Бемом и другими отрядами, находившимися в той стороне. Движением этим, удалившим его от Арада, Дембинский допустил австрийскую армию стать между ним и Гергеем. Надежды Дембинского не исполнились и он не мог соединиться [243] с Бемом, войска которого были преследуемы русским корпусом генерала Лидерса. Преследуемый настойчиво армией Гайнау, Дембинский должен был дать или принять 29 июля (9 августа) отдельное сражение близь Темесвара в тот самый день, когда передовые части армии Гергея прибыли к Араду. В сражении Австрийцы напирали преимущественно на правый фланг неприятеля, чтоб отрезать и отбросить его окончательно от армии Гергея. Дембинский был разбить наголову, войска его отступили в разных направлениях: частью рассеялись, частью сдались отдельными отрядами Русским или Австрийцам; сам Дембинский бежал в Турцию. Может быть противная партия обвиняет в чем-либо Гергея, например в том, что он опоздал к Араду или что он сносился с Русскими и не внушал доверия временному правительству. Недоверие было бы неосновательно.
По одним стратегическим соображениям сторонники Гергея полагали, что, отступая на Арад, Дембинский встретил бы Гергея если не в Араде, то на пути к нему от Грос-Вардейна; что если настойчивое преследование Австрийцами заставило его отступить на Темесвар, то он и в таком случае не должен был давать отдельного сражения, а продолжать отступать за Темесвар; что австрийская армия Гайнау не могла наступать далее Темесвара потому, что могла быть взята в тыл подходившею армией Гергея, и тогда Австрийцы могли быть атакованы Дембинским и Гергеем одновременно, в чем и состоял заранее условленный план.
Решимость Дембинского дать отдельное сражение [244] объясняли просто нежеланием его соединиться с Гергеем и подчиниться ему, и заносчивым, опрометчивым честолюбием приобрести славу победы себе одному.
Не знаю, в какой степени справедливы объяснения тайных побуждений Дембинского; неудача его естественно раздражала Мадьяр. Может быть отступление на Темесвар и отдельно данное сражение произошли вследствие приказаний временного правительства, находившегося также в неприязненных отношениях к Гергею; вражда партий не один раз губила народы. Но, хотя отступление на Темесвар и отдельно данное сражение по последствиям кажутся ошибкою, нельзя не заметить, что сложный план соединения отдельных венгерских корпусов, отступавших с противоположных сторон длинными путями от преследовавших их неприятельских армий, мог встретить много препятствий и недоразумений, расстраивавших точное исполнение его, – и что Дембинский мог быть вынужден Австрийцами отступить на Темесвар и принять отдельное сражение или, по обыкновенным расчетам, мог ожидать, что вслед за отступающим Гергеем придет тотчас и русская армия, которая даст перевес силам союзников, и это могло заставить его и временное правительство попытать счастья разбить Австрийцев в отдельном сражении. Не берусь решить эти вопросы. Несомненно было то, что Дембинский был разбит Австрийцами у Темесвара, и армия Гергея осталась одна между наступавшими на нее со всех сторон русскими и австрийскими силами, что могло заставить Гергея положить оружие. [245]
Венгерцы, с которыми мне случалось говорить в Грос-Вардейне, были недовольны Поляками. По их мнению, Поляки навлекли на Венгрию много несчастий. Они принесли ей много раздоров и мало материальной помощи: старые сомнительные военные репутации, раздраженное самолюбие и новые ошибки. Они навлекли на Венгрию вмешательство России, а в самой Венгрии разрушили единство военной власти, дав опору мелким побуждениям членов временного правительства.
Вскоре, по сложении Гергеем оружия, примеру его последовали и другие отдельные отряды венгерских войск и толпы разбитого корпуса Дембинского. Ближайшие спешили окольными дорогами к Грос-Вардейну, обходя австрийские войска, а отдаленные присылали парламентеров. Все хотели сложить оружие перед Русскими. Крепость Арад сдалась нам. Австрийцев оскорбляли, нас возвеличивали. Мадьярское население было раздражено в высшей степени прошедшими действиями австрийского правительства, a недавние победы над Австрийцами, возвысившие военное самолюбие венгерского войска, не позволяли последнему унизиться до сложения оружия перед Австрийцами; чувства, высказанные в письме Гергея, одушевляли всех военных Венгерцев. Время эго было обольстительно для нашего самолюбия. Каждый Русский чувствовал свое достоинство, каждый темный человек понял могущество и величие своего отечества. Но торжество досталось нам легко и могло ввести в заблуждение, в самонадеянное, преувеличенное понятие о своей силе и о превосходстве своих военных и других учреждений. [246]
Площади и улицы Грос-Вардейна были постоянно наполнены толпами русских и венгерских военных. Многие венгерские офицеры были расквартированы в частных домах и гостиницах; солдаты размещались временно на бивуаке между нашими батальонами до передачи Австрийцам и отправления в Арад или до роспуска по домам. Большая часть венгерских офицеров не имели никаких средств существования, и потому, по распоряжению нашего главнокомандующего, им выдавали во время пребывания их в Грос-Вардейне суточные деньги. Пленный Гергей жил в частном доме против гостиницы, которая занималась его братьями, адъютантами и другими преданными и более близкими ему офицерами. Толпа их постоянно стояла в воротах и у окон, откуда были видны окна комнаты Гергея. Гергей иногда показывался у окна, и преданные подчиненные могли видеть своего любимого начальника.
В Грос-Вардейне все отдыхали и по возможности веселились. В театре каждый вечер давали пьесы на венгерском языке или балеты из национальных танцев, из которых один, чар-даж1, особенно любим Мадьярами и имеет бойкий, разгульный характер. Русская военная музыка каждый день играла на площади; кругом гарцевали русские и венгерские кавалеристы. В многочисленных трактирах, с утра до поздней ночи, за длинными столами сидели офицеры обеих только что враждовавших армий, гремели хоры венгерской музыки и шел пир горой; усатые Венгерцы в шапках на головах были молчаливы и печальны; к тому же [247] у них не было денег; их угощали русские офицеры, из которых некоторые считали как бы своею обязанностью выказать им внимание и симпатию и угощали широко; шампанское и венгерское лилось в изобилии.
Эта дружба с Венгерцами тем более бросалась в глаза, что в то же время между русскими и австрийскими офицерами, которых было много в Грос-Вардейне, сближения не было, и случались ссоры. Русские солдаты не выказывали, однако, никакой дружбы к венгерским солдатам. Все это могло показаться странным и заслуживало внимания. Мы пришли помогать Австрийцам и помогли им, и вдруг наши симпатии оказались, по-видимому, на стороне тех, во вред которых мы действовали. Причины этому были разнообразны: отчасти великодушие, сожаление к побежденному, но выказывавшему нам расположение неприятелю, которого общественное мнение как бы хотело вознаградить за наше вмешательство, в несправедливости и вреде которого многие были убеждены – молчаливый протест против того, что сами исполнили – отчасти заносчивость некоторых австрийских офицеров или, может быть, отчасти напускной либерализм, и проч.
Идеи и сочувствия всегда основаны на вещественности, на общем или частном интересе; только у фанатизированного человека бывают чужие идеи, иногда даже вредные его личным интересами и общим интересам его отечества; но, обыкновенно, общность и согласие интересов, подобие и однородность положений соединяют людей в партии, производят между ними сочувствие. [248] Что же могло быть общего между русскими и венгерскими офицерами? Вглядываясь, можно было заметить разве то, что в русской армии было очень много Поляков и польских Немцев (последних в России более, чем остзейских), которые хотя исполняли честно долг службы и сохраняли верность знамени, но не могли не сочувствовать несколько Венгерцам, в рядах которых служило также много Поляков и Немцев из всех частей старой Польши; да и вообще в России были тогда одни и те же рабы, крепостные, что у Мадьяр и Поляков, именно Славяне разных племен и смешений, – все пространство от Дуная до Урала представляло в этом отношении некоторое сходство. Кроме того, известно из опыта, что, при умственном подчинении нашем западному просвещению, идеи и мнения некоторых отдельных личностей из нашего образованного сословия бывали иногда несообразны с общими народными интересами; большинство же следует моде, не придавая ничему особого смысла. В жизни часто случается делать себе вопрос: чье чувство менее шатко, более сообразно с государственною и народною пользою, более верно и мудро – образованного или необразованного человека? Сомнение в этом потому возможно, что необразованный человек очень редко имеете отдельное мнение, a следует мнению своей среды, массы, народа, которое есть – здравый смысл и мнение большинства.

 

 

Примечания

1. Чардыш. – Ред.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru