: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Лихутин М.Д.

Записки о походе в Венгрию в 1849 году

 

Публикуется по изданию: Лихутин М.Д. Записки о походе в Венгрию в 1849 году. М., типография А.И. Мамонтова и Ко. 1875.

 

IV. Равнина Тейсы. – Славяне и Мадьяры. – Токай.

 

[82]
Уровень низших мест в долинах Галиции выше уровня равнины р. Тейсы, текущей у южной подошвы Карпатов, и потому южная покатость гор, имеющая вид горной страны с хребтами высоких отраслей, отходящих к югу от водораздельной линии Карпатов, гораздо длиннее, чем северная. От Змигрода до Грабовского перевала, где местность имеет отличительный характер горной страны, резко возвышающейся над равнинами и долинами, лежащими от нее к северу – только 25 верст; от того же перевала южная толща гор до г. Токая имеет около 150 верст. До Эпериеса мы шли узкою долиной р. Шекесо; от Эпериеса до Гидас-Немети горы понижаются, долины рек Тарчи и потом Гернади расширяются, и так как все горные реки, текущие к югу, имеют значительную длину и обширные [83] бассейны, наполняющие их обильно водою, то долины этих рек как бы выглажены сильными разливами, плоски, а подошвы гор ограничивают их резкими уступами. Ниже Гидас-Немети долина Гернади и соединяющейся с ней р. Саио становится очень широка, имеет между Токаем и г. Мишкольцем, лежащими на противоположных краях ее, около 40 верст и сливается с необъятною плоскою равниною левого берега Тейсы, простирающейся к югу и западу до Дуная. Спустившись с гор на равнины Тейсы, мы вошли в край южный, теплый, с великолепною растительностью, новый и незнакомый северным жителям.
Горы заселены преимущественно Славянами, но менее значительные поселения их встречаются и на равнинах Тейсы между Мадьярами, отдельными деревнями, и в самых мадьярских местечках. Мадьярская орда во время завоевания, ею здешних мест (891 года по P. X.) поселилась главною сплошною массой на равнинах левой стороны Тейсы, вероятно, как на луговых местах, более удобных для кочевой жизни, и вытеснила значительную часть прежде живших здесь Славян. И теперь Мадьяры живут на этих равнинах; но отдельные и значительный поселения их заняли более ровные места и в Карпатах, преимущественно по более широким долинам рек. Мадьяры завладели самыми плодородными местами. По статистике, в Венгрии и Трансильвании считалось жителей: Мадьяр, живущих только в Венгрии, 4.500.000 и родственных им выходцев из Азии, населяющих собственно Трансильванию, Секлеров, [84] потомков Печенегов – 660.000; Славян, живущих в одной только собственно Венгрии – 4.800.000 и в том числе: Словаков 2.300.000, Русинов 400.000, Краинцев и Вендов 50.000, Кроатов 700.000, Сербов Далматинцев 800.000 и Болгар 10.000; Немцев: живущих преимущественно в городах 1.000.000, Саксов (немецкое племя), живущих в Трансильвании, 250.000; Румынов (в Трансильвании же) более 2.000.000; и в менее значительном числе Армян, Греков, Евреев и Цыган. Надо полагать, что мадьярские и немецкие статистики намеренно преувеличивают свою и уменьшают численность Славян; на месте Славян, кажется, гораздо более, чем Мадьяр, Немцев и других взятых вместе.
Мадьяры и Секлеры занимают господствующее в государстве положение; Немцы, Греки, Армяне и Евреи имеют общие с Мадьярами интересы. Низшее положение в обществе занимают Славяне, Румыны и Цыгане; они были прежде рабами, крепостными, а до настоящей революции 1848 года не имели права покупать имений и поступать в гражданскую службу; для получения этих прав они должны были приобрести полную венгерскую национальность, т. е. даже забыть свой языке, что, в сущности, осталось и после революции. Хотя они теперь получили личную свободу, но вся земля, которую они возделывают, принадлежит Мадьярам, прежним помещикам, и возделывается, как работниками, за небольшими исключениями. Впрочем, случалось встречать помещиков Немцев и Поляков, водворившихся здесь, вероятно, покупкою имений или родством с Мадьярами. [85]
Часть Мадьяр-простолюдинов живет также на помещичьих землях, но много и мелких собственников. Большинство Мадьяр – кальвинисты, но есть католики, православные и униаты. В 20 верстах от Дебречина, центра мадьярства, я видел селение Бéконы, жители которого, Мадьяры, исповедовали греческую православную веру; священник их был Славянин. Славяне – преимущественно униаты и католики, но есть и православные.
Некоторые славянские села, лежащие на больших дорогах, по нашим понятиям, довольно хороши и, по-видимому, зажиточны, но большинство, в горах и в стороне от больших дорог, очень бедны; деревянные, покривившиеся, иногда курные избы покрыты соломою или сгнившими досками и некоторые, положительно, не имеют ни кола, ни двора. Славяне одеты и едят бедно; между ними много нищих; все они имеют жалкий, забитый вид и носят видимую печать порабощения. Мадьяры откровенно и надменно говорили: «Мы покорили Славян силою оружия и имеем над ними право завоевания. Все, что мы даем им – наша милость, а не обязанность».
При виде сплошного и неприязненного Мадьярам славянского населения в Карпатах, представлялся вопрос: отчего австрийское правительство, пользовавшееся всякими средствами, ведущими к цели, не применило к Венгрии в настоящих событиях свою политику, какую оно приняло в Галиции в 1846 году против Поляков, т. е. не возмутило карпатских Славян. Оттого надо полагать, что положение Поляков в Галиции и Мадьяр в Венгрии различно; это видно на [86] месте и объясняется историей. Поляки проникли в Галицию, овладели в ней землею и жителями не завоеванием, а добровольным соединением, супружескими союзами, отдельными польскими поселениями, обращением высшего сословия в католичество и проч.; Галичане никогда не были подавлены нравственно, сохранили чувства человеческого достоинства и имели в настоящее время более независимый дух, возмущавший их против обманного завладения страною и готовый всегда разразиться действием. Венгерские Славяне были покорены, разгромлены и подпали под тяжелое иго, были унижены и подавлены нравственно. Кроме того, Мадьяры живут более сплошною массой и менее ослаблены расселением, чем Поляки, рассеянные на огромном пространстве между русскими племенами и с первых же минут восстания имели регулярные войска. Впрочем, оба эти племени, Мадьяры и Поляки, одинаково малочисленны, в чем и состоит главная причина их действительной слабости.
В Венгрии часто случалось слышать мнение, высказываемое Мадьярами и Немцами, что владычество их очень полезно Славянам, народу грубому, невежественному и безнравственному. «Мы цивилизуем их», говорили мелкие австрийские и мадьярские чиновники, экономы и проч., указывая на Славян подводчиков и хлебопашцев, которые ходили, понурив голову и согнувшись, как битые собаки с поджатыми хвостами. Некоторые даже нагло хвастали, что Немцы и Мадьяры улучшают славянскую породу, делая рогоносцами бедных Русняков. Впрочем, мнение о благотворном [87] цивилизующем влиянии Немцев и Мадьяр на Славяне высказывается печатно в немецкой и мадьярской литературах, и его придерживаются некоторые ученые люди у нас в России. Высказываемое на месте всякою дрянью, оно кажется не более как насмешкою над бедственным положением Славяне и новым оскорблением, бросаемым им в лицо. Мадьяры покорили здешний край, будучи еще диким кочующим народом, нашли Слявян уже поде гражданскими законами сильного славянского государства и, несомненно, более смягченными, чем кочующий народ, каким были Мадьяры, обратили Славян в рабство, отняли у них землю, разбогатели на их счет, с помощью богатства и высшего положения в созданном ими государстве образовались и просветились скорее Славян, которых оставляли насильственно целое тысячелетие в ничтожестве и невежестве, – теперь, просветившись, уделяют Славянам крохами, как милостыню, некоторую долю своего просвещения, делают в их быте выгодные для себя улучшения и эту милостыню называют распространением между Славянами благосостояния и просвещения! Если бы Мадьяры не разрушили славянского государства, существовавшего тысячу лет назад на месте настоящей Венгрии, то Славяне этого государства были бы теперь, несомненно, просвещеннее и нравственнее Мадьяр и играли бы в Европе более значительную роль.
Немцы и Мадьяры укоряют Славян в наклонности к воровству, пьянству и во многих других пороках. Но может ли раб, человек необразованный, [88] почти полудикий, иметь хорошую нравственность? Завоевание сбило Славян с толку, унизило нравственно, поставило на особую точку зрения и отняло у них идеал добродетели и чести в высшем отвлеченном смысле: видя себя обобранными и униженными насилием и беззаконием, они желают и считают себя в праве возвращать всеми возможными средствами отнятое у них, а для слабого человека, для раба, выбор средств не велик; беззаконие завоевания и продолжающихся насилий делает в их глазах обман и воровство равнокачественными завоеванию и всему тому, что Мадьяры считают для себя законным. У Славян нет поприща для благородных чувств и возвышенных стремлений; они не могут быть великими патриотами мадьярского или немецкого отечества; их мысли не будут направлены для установления правильных отношений между людьми на обязанностях справедливости и на взаимных выгодах; для них не существует справедливости и не возможны выгоды; им нет выхода из опутавших их железных цепей; их одушевляет одна вражда и подавленная злоба. История племени лишена высоких примеров добродетели, блестящих подвигов, великих характеров; всякое выказанное ими величие достается в пользу чужого, враждебного племени и делается не более как ошибкою, темною жертвою, и кровавым трудом чернорабочего. Пороков нельзя оправдывать, но Славян нельзя не пожалеть.
Законы пишутся Мадьярами и Немцами. Делаемые Славянам уступки имеют определенные границы, размеры крайней насущной необходимости. В настоящую [89] революцию, венгерское республиканское правительство дало Славянам личную свободу и равноправность перед законом; но все эти либеральный конституции и разные мероприятия, носящие звонкие имена, для Славян мертвая буква, не изменяющая существа дела и положения, созданного завоеванием и утвержденного тысячью лет: земля и все государственные преимущества остались собственностью Мадьяр; Славянам осталась прежняя, еще большая бедность и никаких материальных средств выйти из этого положения, хотя по букве закона пути им открыты. Невозможно ожидать, чтобы Мадьяры отреклись вполне от своего господствующего положения. Никакая республика и самый крайний демократизм их не возвратят Славянам того, чего они желают. Подобное самоотвержение со стороны Мадьяр не в природе человека: некому было бы работать, некого было бы обирать, не над кем было бы властвовать. Добровольное удовлетворение всех требований было бы свержение ига мирным путем, примеров чему еще не бывало в прошедшем.
Впрочем, Мадьяры не имеют притязания на особое бескорыстие: средства обирания мягче и приличнее, но самое обирание и угнетение идут прежним порядком. Дав Славянам обманчивую и неосуществимую на деле равноправность с собою, Мадьяры отняли у Славян право говорить на своем языке. До 1836 года в Венгрии официальным языком был латинский, и все образованные люди говорили на нем как на родном языке. Хотя образование и латинский язык были доступны только богатым сословиям, т. е. преимущественно [90] Мадьярам, но такой закон, обязательный одинаково как для Мадьяр, так и для других народов Венгрии, не оскорблял последних и не препятствовал употреблять в частной жизни каждому племени свое родное наречие. В 1836 году, по воле австрийского правительства, мадьярский язык получил права гражданства и стал употребляться самими Мадьярами вместо латинского языка. В 1844 году австрийское правительство издало закон, по которому употребление мадьярского языка распространялось на всю Венгрию, и знание его, как языка правительства и законов, делалось обязательным для всех других племен. Тогда Мадьяры стали принуждать Славян принять их язык и даже нравы. Эта мадьяризация дошла до крайних пределов именно во время либеральных переворотов и событий 1848 года, т. е. в эту революцию Мадьяры, отняв у Славян землю и разорив их окончательно, дали им все гражданские права с условием, что для пользования ими они должны прежде принять мадьярский язык и сделаться образованными людьми. Все это, вместе с другими действиями Мадьяр для утверждения своего господства над остальными подчиненными племенами Венгрии, вызвало вооруженное восстание в Кроации, за что кроатский бан самим австрийским правительством вначале событий был объявлен изменником отечества и лишен всех должностей. Ход последующих событий вовлек австрийское правительство в борьбу с Мадьярами и вынудил его опереться на Славян, но Мадьяры не отказались от стремлений своих к мадьяризации. [91]
Со временем они, может быть, и в этом будут делать небольшие, так называемые либеральные уступки. Малые дозы таких уступок Славянам могут продлить несчастное положение их еще другое, тысячелетие.
У здешних Славян, кроме православного духовенства и незначительного числа лиц, занимающихся торговлею, нет своего богатого высшего сословия, которое везде, какое бы ни было внутреннее устройство государства, вырабатывает высшее развитие, нравственное достоинство и совершенствование всего народа; старинная славянская аристократия давно онемечилась и омадьярилась. Если бы высшее сословие Венгрии было славянское, то соприкосновение и связь между ним и простолюдинами были бы теснее, а полезные уступки вероятнее, так как такое сословие опирается не на свою самобытную, отдельную силу, как силу особого племени, а на массу своего же народа, без поддержки которого оно ничтожно, – и не имело бы такого презрения к низшему сословию, какое имеют более развитая племена к племенам менее развитым; племенное презрение сильнее сословного. По-видимому, для Славян есть и теперь пути выходить из толпы – это государственная служба, которая вообще везде расширяет для человека умственную сферу, образует привычки порядка и уважения к законам и более всех других средств создает высшее сословие на новом современном государственном основании. Но чтобы сделаться чиновником или офицером, не говоря уже о языке, надо быть образованными, а образование для Славян труднодостижимо. Даше при некотором [92] образовании они встретят в государственной службе сильное соперничество, кроме Мадьяр и Немцев, в пришлецах со всех сторон западной Европы, охотно принимаемых, покровительствуемых и получающих преимущества перед Славянами; да и вообще это средство невозможно и даже вредно: все Славяне или большинство их не могут сделаться государственными чиновниками; лучшие личности, выделяющиеся из толпы, изменяющие своей народности и тем улучшающие свое положение, делаются чужими, даже враждебными своему народу, увеличивая численность и силу неприязненного племени; во всяком случае, число их невелико: огромное большинство, весь простой народ, остается в прежней бедности и унижении.
Положение здешних Славян представляется безнадежным. Если даже допустить, что с политическими падением Мадьяр мировые уступки Славянам будут доведены до крайних пределов, если австрийское правительство и сами Мадьяры заговорят по-славянски и славянский язык сделается языком законов, то, надо полагать, положение Славян улучшится не многим. По самому мирному характеру сделки, утверждающей существующий порядок вещей, созданный завоеванием, и не допускающей коренного изменения в материальном быте Славян, высшее сословие будет прежнее, и сближение с ним, возвышение низшего сословия невозможно или очень трудно. Славянские земли будут по-прежнему открыты мирному вторжению европейцев, которые более образованны и гражданственны, чем Славяне; высшее сословие, [93] корень которого останется мадьярский, будет, как теперь, пополняться пришлецами из западной Европы. Такие, более бедные, переселенцы в Северной Америке входят в разряд чернорабочих; здесь, в славянских землях, они примыкают преимущественно к высшему сословию и мало-помалу сливаются с ним. Наплыв западных европейцев опасен для здешних Славян потому еще, что эти Славяне сравнительно малочисленны, а постоянно увеличивающееся народонаселение западной Европы может дать огромное число переселенцев, которые вместе с Мадьярами даже ославянятся, примут славянские имена и язык, только бы остаться у Славян на шее; от этого последним не будет легче. Самое убеждение в пользе образования и отдаваемые образованным людям преимущества будут для западных пришлецов не более как привилегией и постоянным средством овладевать высшим положением в славянском обществе. Смешения рас не будет. Неистощимый наплыв европейцев будет по-прежнему ложиться сверху западных Славян иноплеменным слоем, который будет постоянно нарастать, становиться непроницаемее, удерживать Славян в положении низшего сословия, оттеснять их на низшую ступень в обществе, в разряд батраков, хлебопашцев, слуг, чернорабочих и проч., держать в бедности, невежестве и нравственном ничтожестве и сохранит бедственное, унизительное положение их на долгие времена.
Может быть, все это неизбежно и даже полезно в жизни и отношениях народов, и западные Славяне, [94] как некоторые другие незначительные племена, предназначены судьбой оставаться в своем настоящем положены, чтобы питать и усиливать собою другие более развития племена западной Европы. В таком случае, совершенствование их будет идти мирным путем очень медленно – будущность неверная – потому что есть народы или вернее большинства их, т. е. простой народ, которые постоянно застигались в их подчиненном положении под чужою властью новыми событиями и новыми племенами и удерживаются в этом положении вечно; они не внесли ни одной лепты в сокровищницу совершенствования человеческого рода и может быть исчезнут бесследно.
Забитая, заплесневелая масса западных Славян, вероятно, будет удовольствоваться небольшими уступками, облегчениями и улучшениями в своем положении. Но среди их есть люди, высшие умом и духом, избранные личности народа, которые думают иначе. Они знают, что Славяне имеют свои исторические предания и свою давнюю славу, что они и теперь сильны своим числом и что их бедственное положение создано завоеванием по стечению несчастных обстоятельству, и которые, естественно, одушевлены народным честолюбием и высшими стремлениями к благу и значению своего племени. Они веруют и надеются, что горькая судьба Славян по законам высшего правосудия должна измениться, и что завоевание не может быть неперерешимым приговором. Они чувствуют и сознают, что только государственная самобытность может дать народу полное благосостояние, [95] историческую роль, достойное положение в семье народов на поприще искусств, наук и нравственности, и что для западных Славян нужны особность и самостоятельная, независимая сила, которая сделала бы их хозяевами в своем доме и охраняла бы ревниво от разнообразного господствующего вторжения западных европейцев. Народное честолюбие – великий двигатель. Все народы чтут память, считают великими тех людей, которые вывели их из рабского положения, создали самобытность их. У всех перед глазами Сербия, которая создала свою государственность в недавнее время силою, почерпнутою в массе народа, и теперь обгоняет другие западные славянские племена.
Без сомнения, Мадьяры будут всегда горячими сторонниками теорий вечного мира и спокойного совершенствования народов, потому что этот вечный мир обещает им вечное господство над Славянами и всегдашнее пользование теми благами, которыми они наслаждались до сих пор. Но если права завоевания крепки и священны, то и желания покоренных свергнуть с себя иго достойны снисхождения и даже уважения.
После пройденной нами горной страны, населенной Славянами, мадьярские поселения на равнинах Тейсы приводили нас в удивление своим необыкновенным богатством. Поля засеяны лучшими сортами хлеба и овощами и отличались невиданным нами плодородием. Все покатости прилежащих к равнине гор покрыты виноградниками, которые, впрочем, встречаются и на равнине. У подошвы гор устроены [96] винные погреба на близком друг от друга расстоянии; в погребах – тысячи бочек старого и молодого вина. Скота и домашней птицы бесчисленные стада. Мадьярские деревни и села, можно сказать, великолепны, лучше каждого нашего уездного города и очень многолюдны; некоторые имеют до одной, двух и трех тысяч домов; самое большое селение в Европе считается венгерское – Чака, в котором 20.000 жителей. Во всех селениях улицы вымощены; дома простолюдинов, особенно виноделов, большие, каменные, преимущественно одноэтажные, в четыре, пять и более комнат, и убраны внутри, сравнительно, богато. Обыкновенно, в сенях, по средине дома, устроен очаг; по стенам этих сеней-кухни на полках стоить множество медной и глиняной посуды, свидетельствующей о богатстве обеда и значительном развитии поваренного искусства. Для каждого женатого члена семейства есть особая комната, а для всех остальных, для каждого, в том числе и детей, особые кровати, на которых лежат едва не до потолка – главная роскошь Мадьяр – пуховые перины и подушки, покрытые чистым бельем и ситцевыми или шерстяными и даже шелковыми одеялами. В некоторых домах – мягкая, на пружинах, мебель; встречаются даже часто фортепиано. Мадьяры едят сыто; хлеб – пшеничный; мяса много; обед состоит из нескольких кушаньев. Бедных не видно; нищих не встречалось. В садах – всевозможные фруктовые деревья: в чистых палисадниках – цветники. Часто случалось слышать слова наших солдат и офицеров: «Вот где земной рай! Вот где жить хорошо!» [97]
Все было здесь для нас ново. До с. Гидас-Немети в Карпатах все Мадьяры, которых случалось встречать в славянских селах, принадлежали к высшему сословию: помещики, арендаторы, управляющие, чиновники и другие, и были одеты в общеевропейское платье – пальто и сюртуки. В городах и селениях Мадьяры, принадлежащие к менее зажиточному, среднему сословию, домовладельцы, виноделы и др., хотя имеют особое одеяние, состоящее из темно-синих курток и узких панталон, вышитых спереди черными шнурами, и высоких кавалерийских сапогов – зародыш гусарского мундира – но оно не бросалось в глаза резкою особенностью. В Гидас-Немети и за ним далее большинство жителей, простые хлебопашцы и скотоводы, сохранили свое первобытное одеяние, напоминавшее Азию и состоящее из короткой белой полотняной рубашки, доходящей только до поясницы, так что видны голые спина и брюхо, холщевых, необыкновенно широких шаровар, похожих для непривычного глаза на широкую женскую юбку, и азиатской длинной мохнатой черной или белой бурки, которая почти никогда не сходит с плеч. Все чистокровные Мадьяры белокуры. Венгерские волы очень крупной породы и с необыкновенно длинными рогами; у козлов рога витые, в виде штопора; у необыкновенно жирных свиней – редкая курчавая шерсть вместо щетины; наконец ослы, которых большинство наших солдат никогда не видывало.
Во время войны нельзя было ознакомиться ближе и подробнее с положением Венгрии; но таковы общие [98] впечатления, производимые страной и отношениями Славян, Мадьяр и Немцев.
При проходе наших войск через мадьярские селения мужское население стояло на улицах и смотрело на нас молча и мрачно. Суровая наружность Мадьяр с первого раза внушала мысль, что они склонны к непримиримой вражде и сохранили прежние свирепые привычки, прославившие их в средние века, когда они делали опустошительные набеги на Европу, составившее им репутацию воинственного народа. Предсказания о народной войне приходили на память. Но до самого Токая мы прошли спокойно. Мадьяры не выказывали никакой неприязни, встречали нас в своих домах, в кругу своего семейства, радушно и гостеприимно. Ближайшее знакомство с ними выказывало в них, вообще, доброту и кротость; в самом голосе слышится необыкновенная мягкость. В этой роскошной жаркой природе, наделенной всеми дарами для спокойной и счастливой жизни, должны были забыться и исчезнуть всякие свирепые привычки к новому посягательству на чужое, и в человеке могло остаться только желание жить и наслаждаться тем, что у него уже есть. Репутация воинственности сохранилась из преданий. Теперь Мадьяры могли быть только мирными жителями, чем они действительно и были.
Главнокомандующий направил 4-й пехотный корпус к Токаю, чтоб овладеть находящимся там мостом, а если мост окажется разрушенным, то вновь устроить переправу и обезопасить ее предмостными укреплениями в виду того, что, владея Токаем, мы владели [99] обоими берегами Тейсы и тем пунктом, откуда неприятель мог действовать из центральных провинций Венгрии на сообщения нашей армии, точно также как и мы сами, в случае надобности, могли переходить за реку для действий против Венгерцев. Кроме того, корпус должен был собрать в Токае и окрестностях как можно более продовольственных запасов для себя и для главных сил армии, платя за них звонкою монетою по таксе, утвержденной главнокомандующим.
При движении к Токаю в 4-м пехотном корпусе состояло: 4-я легкая кавалерийская дивизия с артиллериею, Донские казачьи №№ 41 и 51 полки с Донскою конноартиллерийскою резервною N° 6 батареею, две роты 2-го саперного батальона, 4-й стрелковый батальон, бригада 11-й пехотной дивизии и 12-я пехотная дивизия с их артиллериею, всего 25½ батальонов, 22 эскадрона, 98 орудий, с казаками – 27.100 человек. В Токае к корпусу присоединился еще один полк 11-й пехотной дивизии, находившийся в 4-й колонне, шедшей на Токай боковою дорогою, – так что в корпусе было всего несколько более 30-ти тысяч человек. В таком составе корпус оставался во все продолжение войны. Посылая корпус для отдельных действий, главнокомандующий командировал к нему походного атамана Донских полков армии, генерал-лейтенанта Кузнецова, для начальствования корпусным авангардом, и генерал-лейтенанта графа Симонича, о котором князь Паскевич писал генералу Чеодаеву: «В военном деле советуйтесь с ним; он дурного не посоветует, ибо мало кто знает [100] войну так, как он; я уверился в этом в пяти кампаниях, которые он со мною делал». Такое назначение раздвояло, если не уничтожало, власть и ответственность корпусного командира собственно в военных действиях.
15-го июня корпус перешел в большое местечко Шанто, где начинается уже широкий округ окрестностей Токая, дающих знаменитые вина, известные под именем токайских. Жители Шанто уверяют, что вина их нисколько не уступают выделываемым в самом Токае. Хозяин дома, в котором была занята для меня квартира, принадлежал к числу тех, которые ходят в синих куртках, вышитых шнурками. Он принял меня как гостя, отделил мне лучшую комнату, не позволил моим людям приготовлять обеда, объяснив знаками, что все уже готово, и действительно угостил меня и моих людей сытым обедом и превосходным вином собственного приготовления и из собственных погребов. Предложенные ему в уплату деньги он не хотел взять. Он показал мне свой бесконечный погреб, состоявший из нескольких подземных галерей, наполненных огромным количеством бочек разных лет и цен. Виноделие и эти большие запасы вина составляюсь главное богатство Мадьяр, живущих близь гор. Было несколько случаев, что наши солдаты забирались в эти погреба, разбивали бочки и напивались мертвецки пьяны; но против этого приняли строгие меры. В других домах и вообще на всех ночлегах наших офицеров принимали также радушно. Все шло спокойно и дружелюбно. Только дрова были [101] постоянно причиною неудовольствий и иногда небольших беспорядков. По приходе на ночлег, от войск тотчас наряжали команды, которые брали дрова поскорее, поблизости, и у некоторых хозяев забирали весь запас, а у других, более отдаленных, ни одного полена. Обиженные Мадьяры все сносили терпеливо; они только подходили к офицеру, кланялись, протягивали к ногам его шляпы и жалобно просили о чем-то. Их не понимали, да и было уже поздно – дрова пылали под котлами.
Против м. Мад горные отрасли Карпатов, идущие с правой стороны широкой долины р. Гернади, оканчиваются; последние уступы их лежат под прямым углом к отрасли, идущей по левой стороне Гернади. От подошвы этих уступов начинается плоская равнина Тейсы. На правой стороне этой реки равнина желтела хлебными полями, между которыми разбросано множество селений, хуторов и отдельных домов, а потом, за Тейсою, расстилалась как беспредельное синее море, неопределенные края которого сливались с горизонтом. Шоссе, по которому следовал 4-й корпус, идет у подошвы левых отраслей, простирающихся, как выше сказано, до Токая.
На всем пути, от Кашау до Токая, мы находили многие отдельно стоявшие дома при виноградниках, корчмы и трактиры – разоренными и ограбленными; окна были выбиты, мебель поломана, посуда разбита; выкаченные из погребов бочки вина были пусты или разбиты. Русские только что приходили, и их нельзя было заподозрить в этих беспорядках. По объяснению жителей, здесь происходили еще прежде военные [102] действия между австрийскими и венгерскими войсками; дома были разорены ими. Говорили, что не только австрийские, но и венгерские войска везде грабили и неистовствовали, и стоили, особенно последние, каждому селению более, чем русские войска, потому что кроме делаемых ими беспорядков Венгерцев надо было еще кормить и поить. Республиканская армия была наполнена сбродом из всех наций, пришлецами со всех концов Европы, искавшими средств существования и поживы. Даже разноплеменные солдаты из уроженцев Венгрии не очень щадили свое отечество: Мадьяры равнодушно грабили селения Славян, а Славяне – селения Мадьяр. Изобилие и дешевизна вина разжигали еще более буйство гуляк; война велась в пьяном виде; богатство Венгрии составляло беду ее. Грабежи происходили и в селениях, но здесь следы их не были так заметны и скоро исправлялись. В некоторых местах русские отсталые, бродяги, которые бывают во всех армиях, доканчивали разорение.
Казачий разъезд, посланный от авангарда 4-го пехотного корпуса из м. Талии, встретил и захватил четырех венгерских гусар, выехавших из Токая для разузнания, не идут ли русские войска к этому городу. От этих гусар и от других людей узнали, что в Токае прежде находилось 350 человек рекрут и недавно прибыло от корпуса Дембинского несколько сот пехоты при двух орудиях, что мост на Тейсе разобран и что жители хотят защищаться.
16 июня корпус выступил к Токаю. Город этот [103] менее Эпериеса и Кашау, лежит на правом берегу Тейсы и тянется почти одною улицей в узком пространстве между рекою и высокою горой, последним уступом Карпатов. Эта гора покрыта снизу до верху виноградниками и на ней растет виноград, из которого выделывается самое дорогое сладкое токайское вино. От главной улицы отделяется несколько коротких переулков, выходящих на реку. От м. Мад к городу ведут две дороги: правая, не шоссированная и кратчайшая, на м. Тарчаль, к западному кварталу, и левая – шоссе на м. Бодрог-Керештур – к восточному кварталу города. Авангард и за ним весь корпус следовали по правой дороге на Тарчаль, а по левой начальник авангарда, генерал Кузнецов, послал одну Донскую сотню. Следовавшие на Тарчаль впереди авангарда две сотни казаков встретили за этим местечком брошенное укрепление, которое прямою линией перерезывало узкое пространство между горами и болотистою р. Гомони, впадающею в Тейсу в трех верстах ниже Токая, и приблизились к городу. Толпа народа стояла в поле у предместий и единогласно показала, что неприятель оставил город, уничтожил мост и в числе 600 человек с двумя орудиями занял укрепленную позицию на левом берегу Тейсы. Казаки вошли в город. Улицы были пусты; дома, по-видимому, тоже.
Только что казаки выехали на перекресток, откуда отходил вправо переулок, упиравшийся в реку и открытый выстрелам с противоположного берега, как Венгерцы, расположившиеся на том берегу, открыли огонь из орудий ядрами и первыми выстрелами [104] убили у нас несколько людей и лошадей. Казаки, шедшие впереди, проскакали во весь опор через открытое выстрелам пространство, задние отошли назад и все стали за домами продольной реке улицы, где были вне опасности. Сотня, посланная на Керештур, въехав в город, была встречена выстрелами из окон, отступила и возвратилась к авангарду. О происшествии дали знать начальнику авангарда; он остановил кавалерийскую бригаду и два Донских полка на равнине возле Токая и двинул в город Одесский егерский полк, конно-легкую № 7 батарею и два орудия Донской № 6 батареи. При следовании наших войск по улице из окон некоторых домов начали в них стрелять. Под этими выстрелами и под артиллерийским огнем с противоположного берега наша артиллерия проскакала улицу, снялась с передков на самом берегу Тейсы против венгерского отряда, расположенного за рекою, и открыла также огонь. Ближайшие к артиллерии дома были заняты стрелками Одесского егерского полка, вооруженными штуцерами и крепостными ружьями.
Два неприятельских орудия стояли за небольшим полевым укреплением, a пехота позади, в значительном от них расстоянии. Венгерцы стреляли неудачно. Хотя каждое ядро их взрывало землю возле наших орудий или отбивало углы ближайших домов, осколки которых летели кругом наших артиллеристов, но нанесли нам не много вреда. С нашей стороны войска прибывали, и к восьми действовавшим орудиям присоединились еще два. После часовой перестрелки неприятель отступил и скрылся из виду, [105] к чему, вероятно, понудили его делаемые нами попытки и приготовления к переправе через Тейсу. Донского № 51 полка майор Губкин хотел, было, переплыть реку со своею сотней, но берега оказались вязкими до такой степени, что не было никакой возможности спуститься в воду на лошадях. В самом городе нашли несколько лодок. Тотчас, по отступлении Венгерцев, несколько казаков сотни Губкина, раздевшись и вооружась одними шашками, переплыли реку; на противоположном берегу нашли лодку и плот от разведенного моста и пригнали их к берегу, занятому нами. На лодках и на плоту переправили на левый берег часть пехоты и тотчас приступили к устройству моста. Венгерцы оставили в укреплении четырех человек убитых, и кроме того, по показанию жителей с. Ракомаза, находящегося на левой стороне Тейсы, в двух верстах от Токая, схоронили несколько убитых во время отступления, оставили в с. Ракомазе 10 человек тяжелораненых и около 30 раненых увезли с собою. У нас убито двое и ранено пять человек и убито несколько лошадей. Неприятель оставил нам в Ракомазе много овса, соли и волов.
Но, в продолжение этой незначительной перестрелки с венгерскими регулярными войсками, в самом Toкае произошло дело более важное. При первых вы стрелах из окон, солдаты, естественно, бросились к домам, из которых стреляли, выломали двери и ворота, разбросали небольшие баррикады, устроенные в сенях и воротах, и ворвались внутрь домов. Некоторых жителей и в том числе одну женщину [106] захватили с ружьями, еще дымившимися от выстрелов – все они погибли; расправа была быстрая и задушила народную войну, если она была возможна, в самом начале. В русском войске существовало ожидание народной войны; опасения должны были неизбежно вызвать в солдатах, при первом случае, мгновенное противодействие, как необходимую меру, без всякого особого приказания, по увлечению. Участие, принимаемое мирными жителями в войне, кажется коварством и возбуждает в солдатах ожесточение. В подобных случаях мщение падает не на одних людей, но и на имущество их. Весь западный конец Токая, занятый нашими войсками во время артиллерийской перестрелки с Венгерцами, был разорен и разграблен. К счастью, неприятельский отряд скоро ушел, выстрелы прекратились, и наше начальство могло тотчас принять меры, чтоб истребление и грабеж не распространились на остальные кварталы города, что вообще в подобных случаях бывает очень трудно. Войска были выведены из Токая, и 4-й пехотный корпус, прибывший весь к трем часам пополудни, был расположен бивуаком на правом берегу Тейсы, ниже города, примыкая к нему левым флангом.
Известная боязнь Русских показаться варварами перед Европой заставляла нас скрывать грабеж Токая. Но я говорю о нем откровенно, убежденный, что такая мера была необходима, полезна и справедлива: не стоять же русским войскам, не принимая никаких мер обороны, под выстрелами мирных граждан из уважения к европейскому мнению. Европейские [107] солдаты грабили Россию гораздо более, чем мы Европу – пример 1812 год – и грабили безоружных жителей, вначале вовсе не защищавшихся. Токай заслуживал более жестокого наказания. Надо полагать, что данный ему урок не остался бесполезен: после этого, кроме незначительных случаев с одиночными людьми, жители нигде не принимали открытого участия в войне, что могло пойти иначе при слабых с нашей стороны мерах.
Здесь я убедился, что выражение «разграбить в пух и прах» не есть красное слово, a верное и буквально точное выражение действительности. Во всех разграбленных домах на полу лежал слой пуху и праху около аршина толщиною: пуху из распоротых перин и подушек, а праху от разбитых посуды, зеркал, люстр, мебели, окон, изломанных печей и проч. и проч.; ни одна вещь не осталась целою; все было разбито вдребезги, изломано в мелкие куски; не щадили вещей, имевших ценность; ничего не брали, а все разрушали; в этом видно более негодования и мщения, чем корысти.
Когда все успокоилось и установилось, я занял для себя ближайший к войску дом на самой оконечности города. Дом этот был также разграблен. Хозяйка сидела на дворе и горько плакала; хозяин стоял недалеко от нее, неподвижно, повесив голову, опустив руки, и, казалось, ничего не замечал, что происходило кругом его. Я спросил, можно ли у них остановиться; хозяйка молча указала на выломанную дверь и разбитые окна. Мы сами очистили сени и одну комнату, вынесли изломанные вещи, вымели пух и прах, [108] начали становить самовар и приготовлять обед. В доме не осталось никаких съестных припасов; только два или три испуганных цыпленка бегали по двору и искали свою мать. На все вопросы, с которыми обращались к хозяевам, получался один знакомый всем нам отрицательный ответ: «Нэм туду». Я дал им денег, объяснив кое-как, чего нам нужно; потом их накормили нашим хлебом и обедом; они понемногу успокоились, стали нам прислуживать и купили нам в этот же вечер на данные им деньги провизии и вина, которых в первое время было очень трудно отыскать – жители спрятались; лавки были заперты. Мои хозяева, как и другие обыватели Токая, были люди добрые и смирные, не имевшие никакого желания воевать с вами. Мы узнали, что защищать город и стрелять из окон затеяли посторонние, прибывшие сюда революционеры, желавшие народной войны; но так как большинство жителей имело более спокойный и верный взгляд на положение дел, то эта попытка не приняла больших размеров и не имела дальнейших последствий.
День был жаркий; небо безоблачно. После долгого перехода и тревожного дня солдаты отдыхали на бивуаке. Вдруг в городе раздались крики: «Венгерцы! Венгерцы!» Потом эти крики послышались на бивуаке. Нельзя было ожидать нечаянного нападения сзади, а спереди нас разделяла от неприятеля Тейса; однако все спешили на свои места; солдаты стали в ружье. Дежурная сотня казаков во весь опор проскакала по бивуаку по направлению к реке; не видя и не найдя там никого, поворотила и поскакала в другую сторону; [109] но, не видя никого и там, остановилась будто в недоумении. Все спрашивали друг друга: «Что такое? где Венгерцы?» – «Говорят, вон там, на горе», – отвечали некоторые. И все смотрели на возвышавшуюся позади нас Токайскую гору. После пристального разглядыванья никто ничего не увидел. «Говорят, за рекой!»– раздался голос. Все поворотили головы к реке, и вскоре послышался ответ: «Разве ты не видишь, дурак, что там никого нет-?» Потом проскакал казак, вероятно пьяный, и закричал во все горло: «Артиллерию! артиллерию!»—»Кто велел? какие батареи? сколько орудий?»– спрашивали его со всех сторон. — «Всю артиллерию! Все батареи на позицию!»– кричал казак. Он ускакал далее и скрылся в толпе. Все остались в недоумении. Некоторое время продолжалось молчание. Потом по бивуаку раздался хохот. Приказаний не получали, неприятеля не видели; солдаты составили опять ружья в козлы и легли отдыхать или занялись своим делом. Все бывшие под Токаем, без сомнения, помнят эту ложную тревогу.
По возвращении моем на квартиру, вслед за мной воротился один из моих людей, которого не было видно с самого прибытия к Токаю: он совершенно охрип. По его рассказу, отыскивая меня, он пробрался до реки, где устраивался мост, и где стояло много праздного народа – денщики, фурштаты, казаки и рабочие команды; вдруг начали кричать: «Венгерцы! Артиллерию!»— Он хотел уйти, но ему велели также кричать в числе других, чтобы лучше услышали; он кричал целых полчаса и оттого охрип. Из [110] других рассказов можно было понять, что тревога началась на противоположном берегу. Работавшие там саперы увидели, что по плотине из с. Ракомаза скачет венгерский гусар; его принялиза гусара, который что-то кричал и махал руками; работа остановилась; саперы бросились к гусару; потом видели, как его вели к начальству, на этом берегу; Венгерец продолжал кричать, хотел что-то объяснить; его не понимали и вели далее. Оказалось, что это был писарь из Ракомаза, желавший указать нам, где находятся бревна и даже готовые плоты.
На другой день стали одни за другими, понемногу отворяться лавки, трактиры и кофейни; доверие водворялось. На другой же день мост был готов, авангард перешел за Тейсу и расположился впереди с. Ракомаза.
Под Токаем наши войска простояли три дня и чрезвычайно пострадали от холеры, распространившейся уже в крае. Первые признаки болезни показались в войсках еще в Бартфельде, но на Тейсе, во всей армии, особенно в 4-м пехотном корпусе, она разразилась в ужасающей степени. От бивуака беспрестанно шли к походным лазаретам, находившимся позади полков, больные солдаты, из которых некоторые падали и умирали, не дойдя до места. Везде слышались стоны, раздиравшие душу. Медики не успевали подавать помощи; кругом каждого походного лазарета валялись умершие десятками; не успевали больных отвозить в гошпиталь, устроенный в городе, а умерших хоронить: и тех и других беспрестанно прибывали сотни. Были выкопаны огромные могилы в [111] 30 саженей длиною каждая; ряды их, вероятно, остались до сих пор. Мне никогда не случалось видеть такого страшного зрелища. Без сомнения, большое сражение стоило бы нам менее. Тогдашняя очень сильная холера была в Киеве между жителями и войсками в 1847 году; из Киева она перешла в Волынскую губернию, где мы догнали ее в 1848 году; здесь она прекратилась осенью 1848 года и перешла в Галицию; мы опять догнали ее в Венгрии, на Тейсе, в 1849 году, она, как видно, подвигалась медленно: пространство, которое она прошла почти в год, армия прошла в полтора месяца. Медицина не находит верных средств против холеры, объясняет ее нечистотою и миазмами и дает преимущественно наставления чистить города и села, т. е. как бы объясняет ее зарождением на месте. Но, кажется, трудно сомневаться, что холера есть зараза, приходящая извне и сообщающаяся от прикосновения не всем людям, как чума, а только более слабым и расположенным к ее принятию. В венгерском походе войска становились бивуаком в поле, где воздух чисть, но холера была сильная.
Сильному развитию ее в войсках, по-видимому, способствовали – дурная пища, утомление от похода, частое питье холодной и иногда дурной воды в продолжение длинных переходов в знойные дни, ночлеги бивуаком на голой и сырой земле, под открытым небом, и наконец – расположение в низменной долине Тейсы, на самом берегу реки, где и в обыкновенное время бывают постоянно лихорадки. Войскам вначале похода отпускали законную порцию сухарей и на ночлегах [112] поутру и ввечеру варили кашицу, с надлежащей порцией мяса; но так как сухари подвозились из Галиции, то, по удалении армии от этой области, для уменьшения транспортов, было сделано, по выступлении из Кашау, распоряжение – отпускать людям уменьшенную порцию сухарей и взамен того увеличенную порцию мяса. Во время переходов, длившихся с раннего утра почти целый день, солдаты неизбежно проголодаются; на привалах они ели находящиеся у них под рукою в сумке сухари; четырехдневный запас съедался в три дня и даже скорее; на беду, в Венгрии, и в поле и в садах, растут виноград и фрукты, которые в июне еще не поспели; солдаты, однако, ели их; неспелые, кислые фрукты утоляют и голод и жажду, – эти-то сырые фрукты и составляли дурную пищу. При движении от Бартфельда до Токая шли часто сильные дожди, преимущественно по ночам. Войска располагались непременно бивуаком; утомленные солдаты ложились спать иногда прямо в грязь и скоро засыпали; ночью шел дождь, и солдаты просыпались продрогшие и промокшие до костей. Все это ослабляло людей и подготовляло к принятию болезни.
Странно сказать, что войска имели дурную пищу среди окружавшего их плодородия и богатства и ложились в грязи бивуака рядом с селениями в 1.000 домов; однако это было так, и происходило отчасти от рутины, отчасти оттого, что мы, не разбив неприятеля в самом начале войны, т. е. не разъяснив его силы и не ослабив опасности, продолжали принимать против него все военные предосторожности, оказывавшиеся совершенно бесполезными, и отчасти, [113] может быть, от желания нашего быть великодушными и бескорыстными. Мы хотели вести войну на свой счет, не обижать жителей, не быть им в тягость, хотя принятый нами способ бивуаков был вреден не только для нас, но и для жителей. В Европе население густо и везде есть достаточные запасы продовольствия, и потому в нашем тогдашнем способе довольствия не было непременной надобности. Ход военных действий не всегда позволяет располагать войска на квартирах, но в Венгрии это было часто возможно, и было полезно этим пользоваться при всяком удобном случае. При движении до Кашау сосредоточенною армией, в ожидании боя, мы, положим, не могли располагаться на квартирах; но за Кашау, когда неприятеля перед нами не было и от нас зависело удостовериться в этом, расположение на квартирах было возможно, особенно для 4-го пехотного корпуса, и нисколько не замедлило бы движения его вперед. Мадьярские селения, через которые мы проходили, все имели по нескольку сот и тысяч домов, такие селения лежали не в дальнем друг от друга расстоянии; двух, а иногда и одного было достаточно для расквартирования корпуса в 80-ть тысяч сосредоточенно и безопасно от нечаянного нападения. Каждый хозяин мог прокормить 30 и более человек. Если нельзя было доставлять войскам хозяйское довольствие каждый день, то можно было доставлять хотя на дневках и по очереди, что улучшало бы солдатское довольствие в некоторой степени и сохраняло бы казенный паек на трудные переходы и дни.
Даже одно расположение войск на квартирах без [114] хозяйского приварка выгодно не только для солдат, но, как я сказал выше, и для самих жителей. На каждом дворе, в случае надобности, можно поставить по 50-ти и более человек. Из них слабосильные ночуют в доме и за ночь могут поправиться, а остальные в сараях и под навесами, где они найдут защиту от дождя. Становясь на квартире, солдаты менее утомляются, потому что им не надо носить дров для костров и хворосту для шалашей, что выгодно и для жителей. Если некоторые солдаты оборвались, хозяйка даст им иголок и ниток и даже пособит что-нибудь исправить. На квартирах между солдатами и жителями устанавливаются несколько дружеские отношения; солдаты дорожат селением, зная, что оно может пригодиться на обратном пути: на Немца или Мадьяра смотрят как на своего хозяина и считают обязанностью покровительствовать ему и уйти от него честно. Другой, может быть, не отказался бы пограбить у соседа, но там стоят также солдаты – его заметят и отыщут; большинство состоит всегда из хороших людей. Если возьмут у хозяина какую-нибудь посуду напиться или вымыть белье, она по выходе войск остается в доме. При кочевой жизни бивуаком, солдаты привыкают смотреть на близь лежащее селение и вообще на весь край как на неприятельские и для них бесполезные; они не жалеют их. Если некоторым удастся пограбить, они пользуются случаем; из селения они уходят на бивуак, мешаются в толпе, и их нет никакой возможности отыскать. На бивуак они также берут посуду, но не возвращают ее, а бросают и при этом почти всегда разбивают. Как люди запасливые, солдаты берут [115] из селений дров для костров более чем им нужно; за недостатком дров, ломают заборы и сараи, тащат двери, столы – все, что попадется; им трудно знать меру надобности, и нельзя требовать, чтобы не взяли ни одного лишнего прута. Но многое оказывается лишним, или сгорает бесполезно. Обыкновенно, по выходе войск с бивуака, на нем оставалось множество обгорелых или целых дров, разной испорченной посуды, черепков от разбитых мисок, кувшинов и проч. Жители толпами бродили на оставленном войсками месте ночлега и подбирали дрова и разные брошенные вещи. Вообще, при расположены войск бивуаком, жители теряли более в потоптанных полях, в поврежденных виноградниках и садах, в разобранных сараях и заборах и проч., чем сколько израсходовали бы на заготовление солдатам пищи. Если расквартирование и не нравится жителям (преимущественно по причине женщин), то войска во всяком случае должны позаботиться прежде всего о самих себе.

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru