|
(продолжение) Поступление в прусскую службу Король Прусский, после славной кампании 1757 года, воспользовался зимою, чтобы пополнить потери своей армии, и собрал новые войска. Он знал от многих английских и голландских офицеров, вступивших к нему в службу волонтерами, что один их старый товарищ по походам во Фландрии, составивший себе тогда некоторую репутацию, проживал в маленьком уголке Германии. Он предложил мне чрез своего министра в Гамбурге вступить к нему в службу. Я принял без колебания это предложение столь почетное и вполне согласное с моими наклонностями.
Я поехал к его величеству, которого главная квартира находилась зимой в одном монастыре в Силезии за границе Богемии. Он назначил меня командиром полка волонтеров в два батальона и в тот же день удостоил пригласить меня к своему столу. Я знал его только понаслышке и был весьма рад, что вижу его вблизи во всей простоте его частной жизни. Он много расспрашивал меня — то о делах Швеции, то о военных предметах. Поистине, нельзя сказать об этом монархе, чтоб он поставлял свое величие в пышности и блеске. При главной квартире его было лишь несколько человек адъютантов и служителей. Стол накрывался на восемь кувертов в шесть перемен. Говорил он поучительно и просто; но более всего поразило меня то, что, несмотря на множество выигранных сражений и громких событий, прославивших его царствование, он сохранял редкую сдержанность, и казалось, вовсе не был зашит собственными подвигами.
Помню, что под конец обеда он заговорил со мною о сражении под Лейтеном. Внимание мое удвоилось, мне хотелось слышать собственные его объяснения об этом деле. Он распространился о различных движениях своей армии лишь для того, чтобы похвалить искусство своих генералов, между тем как успех этого дела зависел единственно от его собственного мужества, твердости и храбрости. Он прислал мне патент, и я уехал в Бреславль, где собрал всех моих офицеров. Мы взяли в наше войско много пленных австрийцев — частью силою, частью с их согласия; из пленников можно было составить до двадцати полков. Я ждал приказа о моем назначении. [722]
Кампания открылась осадой Швейдница, который уже шесть месяцев как был в руках австрийцев. Решено было взять его. Несчастный этот город во время этой войны был осаждаем четыре раза в разное время.
Не имея важных занятий в Бреславле, я оставил офицеров обучать мой полк, а сам поехал посмотреть, как поведут осаду, но вскоре заметил, что не тут мог выказать себя прусский воин, и что в этом деле он может многому еще поучиться у француза. Город все-таки взяли. Комендант сдался на капитуляцию и вышел через двадцать-четыре часа со всем гарнизоном, взятым в плен.
Король пошел в Моравию, где первым делом осадил Ольмюц; а я в то время получил приказ идти к Штетину. Мой полк, почти весь составленный из австрийских пленных, должен был быть вооружен и обмундирован, чем я и занялся но приходе туда. Затем я получил приказание соединиться с армией генерала графа Дона, стоявшею еще в Шведской Померании, близь Стральзунда. Главная квартира генерала была в Грейфсвальде. Я явился к нему, чтоб известить его о прибытии моего полка в Штетин. Он принял меня вежливо и удержал у себя на два дня. Тут мне представился случай узнать подробно, как шведы и маркиз Монталамбер дали себя запереть в Штральзунде и на острове Рюгене. Я заметил, что на их счастие граф Дона должен был отступить при приближении русской армии, быстро подвигавшейся под начальством генерала графа Фермора. Эта армия была в Пруссии еще в прошлом году, под командой фельдмаршала графа Апраксина и состояла из ста тысяч человек; непонятно почему, выиграв у пруссаков, бывших под начальством генерала Левальда, сражение под Егерсдорфом, она поспешно оставила Пруссию. Много было слухов но поводу этого отступления. Одни уверяли, что канцлер граф Бестужев, вместе с Апраксиным, распорядились об отступлении без ведома императрицы Елизаветы, которая была непримиримым врагом короля Прусского. Другие думали, что причины того кроются в интригах английского двора, союзника Пруссии. Как бы то ни было, но два посланника австрийский и французский так усиленно роптали, что Бестужев и Апраксин были лишены чинов и отправлены в ссылку. Последний умер от удара на полпути в Петербург.
Русская армия возвратилась, чтобы снова занять Пруссию, под командой генерала Фермора и не встретила сопротивления, потому что король, после отступления русских, велел фельдмаршалу Левальду идти в Померанию против Шведов. Но Левальд, по старости, оставил армию; вместо него вступил в командование граф Дона. Он должен был противиться русским, вступавшим уже в прусскую Померанию и Новую Марку: так как и мой полк был наконец готов для похода, [723] то я просил генерала позволить мне идти вперед на границу наблюдать за движением неприятеля.
Я хотел быть полезным, но также желал удалиться от границ шведских, не столько из опасения попасть в руки моих преследователей, сколько потому, что не желал сражаться с моими соотечественниками. Граф Дона согласился на мое выступление, и мы условились, что если русские возвратятся со всеми силами, со стороны Новой Марки (еще не было известно куда они двинутся — сюда или в Силезию), я должен буду рассчитать время нужное для пути и тотчас же извещу его о том, чтоб оказать им препятствие при самом вступлении их в эту последнюю провинцию.
Схватка с русскими Я дошел до границы, где тотчас узнал, что неприятельская армия подвигается очень медленно, и что большая часть ее находится еще в Польше, но что казаки и ее кавалерия подходят уже близко к нам. Я приблизил к себе мою пехоту, а тем временем разузнал что делается в окрестностях. Казаки наводнили, так сказать, всю страну; жалобы слышались со всех сторон, но у меня в распоряжении было только тридцать гусар. Их не достаточно было для преследования этих грабителей, которые, кажется, только для того и воюют, чтобы разбойничать.
Наконец, пехота пришла, и я двинулся на границу, Я полагал, что казаки, узнав, что в тылу у них наше войско, не захотят подвергаться нападению. Так и случилось: они ушли, чтобы присоединиться к остальной русской кавалерии.
Оправившись от первого отчаяния, бедные жители толпами приходили ко мне жаловаться на жестокости казаков. Я не имел средства ни утешить их, ни отомстить за них, а старался возбудить в них храбрость и терпенье; тем не менее, чтобы прикрыть страну, я подвинулся к Дризену, небольшому городку на границах Польши, в котором стоял наш гарнизон в двести человек солдат Этот город, по выгодному своему положению, давал мне в возможность подвигаться то вправо, то влево, смотря по надобности, и даже удерживаться там от натиска легкого войска.
Между тем шпионы, посланные мною в Польшу, донесли, что генерал Румянцев с кавалерией находится уже в Филене, в трех милях от Дризена, но что пехота, идущая тремя колонами, еще далеко назади. Я подвигался вперед и в одной миле от Дризена встретил войска, оставлявшие его гарнизон. Комендант подтвердил мне донесение шпионов, что Румянцев был в трех милях от нас с кирасирами, драгунами, гусарами и казаками, и сказал, что он удаляется, так как не в состоянии выдержать осаду. Я уговаривал его следовать за мною и возвратиться назад, и обещал ему идти вместе, если не останется ничего лучшего. Он возвратился со мною. [724]
Я исследовал тотчас все дороги вместе с ним. расставили караул, где было нужно, а остальную часть войска я разместил у горожан для отдыха. После полудня подошел к нам сильный неприятельский отряд, но встретив сопротивление, удалился. На другой день нас снова атаковали. Довольно сильная перестрелка с обеих сторон продолжалась два часа; но наше упорное сопротивление заставило русских еще раз удалиться и оставить нас в покое.
Вскоре полетели ко мне курьер за курьером из Кюстрина и Франкфурта с просьбами о помощи. Казаки прорвались в ту сторону, и по своему обыкновению, совершали тысячи жестокостей. Я отправил одного подполковника с четырьмястами солдат к Франкфурту, для прикрытия местности, а сам следил за отрядом Румянцева, стоявшего против меня, а также за движениями остальной русской армии, шедшей через Польшу к нашим границам, и доносил о том графу Дона.
Еще должен был я следить за тем, не повернет ли неприятель к Силезии, остававшейся без войск. взятых королем для осады Ольмюца. А так как принц Генрих занимал и прикрывал Саксонию, то весьма важно было следить за всеми движениями русских, чтобы поспешно известить о том графа Дона, армия которого должна была нести две обязанности — и стоять против шведов, и преграждать русским путь в Силезию.
Только по зрелом обсуждении всех этих трудных обстоятельств и принимая во внимание массу наших врагов, можно составить себе верное понятие о беспредельной находчивости гениального Фридриха. Я считаю за чудо, что он не был уничтожен сто раз, общими усилиями стольких держав, стремившихся к его погибели. Он должен был снять осаду с Ольмюца. Обоз, везший ему продовольствие из Силезии, был атакован в пути генералом Лаудоном и не мог прибыть в лагерь. Из Ольмюца Фридрих ушел в Силезию, что заставило русских остаться позади Одера и развернуть все свои силы против нас.
Позиция, занятая мною в Дризене, была самою удобною для начала. Граф Румянцев приготовился к сильному нападению на меня. Шпионы прекрасно служили мне, и я вскоре узнал, что он намерен атаковать меня с фронта в то время, как два других отряда иерейдут в брод реку Нетцу, протекавшую нередо мною, и пойдут к нам в тыл. Я должен был оставить позицию и уйти в Фридберг, небольшой городок, отстоявший отсюда на десять миль.
Генерал Дона послал в Ландснберг генерал-майора Руша, с тысячью гусар и четырьмя батальонами гренадер. Ландсберг был в трех милях позади меня, и в случае крайности, мог служить [725] мне убежищем. Генерал Дона извещал меня в то же время, что идет со всею армией к Франкфурту на Одере, главному месту сборища, им назначенному. Таким образом он предоставил шведской армии всю местность между Берлином, Штеттином, Анкламом и Деммином, и эта армия легко могла бы послать отряды к Берлину, как делали то русские и австрийцы, но по обыкновению, не умела воспользоваться выгодными для нее обстоятельствами.
Дела с русскими Тотчас после моего ухода из Дризена русские заняли его, а через двадцать четыре часа они были уже передо мною в Фридберге. Но видя перед собою только казаков и гусар, я прогнал их с сотнею моих солдат. Они появились опять в более значительном количестве и растянулись по обеим сторонам равнины, на расстояние пушечного выстрела: я выступил со всем моим войском, и заняв возвышенность перед городом, велел начать пушечную пальбу, что заставило их несколько отступить. Они поставили караулы на аванпостах и спешились, что убедило меня в намерении их заняться фуражировкой.
Я послал офицера в Ландсберг предупредить генерала Руша о приближении неприятеля и извещал его, что буду защищать позицию до тех пор, пока не нападут на меня более значительные силы; но в том случае, если я буду вынужден уступить численности, то отступлю к нему, если он сам не заблагорассудит присоединиться ко мне. Всякий на месте его решился бы на последнее; но я потерял надежду разбить неприятеля и получить подкрепление. В полдень я увидел, что русская кавалерия села на лошадей и приближалась ко мне, прикрывая собою четыре батальона пехоты, следовавшие за нею с пушками. Я счел за лучшее отступить, и тотчас же значительный кавалерийский отряд пустился за мною в погоню. Я образовал карре из батальона и продолжал идти. Кавалерия несколько раз пыталась остановить меня или врезаться в мой отряд, но я так распоряжался пушечными выстрелами и пальбой моих мушкатеров, что всегда заставлял неприятеля отступать.
Между тем одно событие поставило меня в неловкое положение. Полк мой по большей части составлен был из австрийских пленных; семьсот из них разом дезертировали и бросились в середину неприятельской кавалерии, следовавшей за мною по пятам. Бегство это уменьшило мое карре более чем на половину. Но я все-таки удерживал неприятеля на значительном от себя расстоянии и наконец достиг леса; здесь кавалерия оставила меня, и я покойно дошел до Ландсберга, где люди мои отдохнули, и перевязано было множество раненых офицеров, унтер-офицеров и солдат.
Я отправил рапорт с офицером к графу Дона; он одобрил мои действия и немедленно переслал мой рапорт к королю. Его величество так был доволен моими действиями, что приказал всем [726] батальонам в провинции, состоявшим из местных жителей и стоявшим в Штеттине и Кюстрине, дать мне по сту человек от каждого, чтобы пополнить страшную убыль в моем войске, после бегства семисот австрийцев, при последнем моем отступлении. Я отправил еще несколько офицеров для набора людей и вызвал моего подполковника с его отрядом. Вскоре я был в состоянии идти куда пошлют.
Генерал Дона, стоявший в Франкфурте со своею армией выслал меня вперед, чтобы ближе следить за движениями русских. Они только хотели попугать нас, делая вид, что идут в Силезию, а сами вступили со всеми силами в Новую Марку, вытянулись позади Одера и обстреливали крепость Кюстрин. Множеством брошенных ими туда пылавших гранат весь город превращен был в пепел.
Граф Дона разбил лагерь но ту сторону города, чтоб оказать русским сопротивление в том случае, если они перейдут реку, окружат город и поведут правильную осаду.
Король снял осаду с Ольмюца, оставил Моравию, пришел в Лужинцы и там только узнал о всем происшедшем в окрестностях Кюстрина. Он оставил одну армию в Саксонии под командой принца Генриха, а другую в Силезии под начальством маркграфа Карла, взял с собою часть своей кавалерии и шесть полков пехоты и пошел против русских. Соединясь с нами, он навел мосты через Одер, близ Густебиза, в двух милях от Кюстрина; с наступлением ночи, после усиленного перехода, атаковал графа Фермора под Цорндорфом и после кровопролитной битвы принудил его снять осаду с Кюстрина и отступить к Ландсбергу на польскую границу.
Его величество оставил меня у переправы для прикрытия его в случае отступления. В самый день сражения меня атаковал граф Румянцев; отделившись в Шведт, он удалился от армии Фермора после прохода короля. Мое войско было малочисленнее его. Тем не менее мне удалось отбросить две его атаки, но заметив, что к нему подошли подкрепления, что он серьезно думает овладеть моею позицией, и что я неминуемо должен буду уступить превосходным его силам, я прибег к военной хитрости, и она мне удалась. Я выбрал одного из самых смелых офицеров моего полка и дал ему пятьдесят человек таких же смельчаков и всех барабанщиков и велел им скрыться в лес, находившийся от меня вправо, а от Румянцева влево. Этот офицер разделил отряд свой на четыре части, и углубляясь в лес, велел бить марш и шуметь, как будто шло большое подкрепление от короля. Поле битвы было в одной миле от нас, и до нас долетал каждый ружейный выстрел. Хитрость эта вывела меня из затруднения: без нее я не мог бы долее сопротивляться. Румянцев поспешно отступил и чтоб не попасть в руки королевской армии, пошел в большой обход и присоединился к главной русской армии. [727]
Я отправил офицера с рапортом к королю и ждал новых приказаний. Он тотчас прислал его обратно, приказав мне снять моет и идти с войском в Кюстрин за последующими распоряжениями.
Не могу удержаться, чтобы не рассказать по этому поводу анекдот, который охотно прочтется каждым. Я сказал уже, что послал к королю офицера на другой же день после сражения. Его величество позвал его в свою комнату. Король стоял перед большою картой этой местности, которую держали перед ним два лакея, и измерял расстояние от одного конца этой карты до другого; он расспросил моего офицера о всем случившемся на моей позиции; поговорил с другим офицером, присланным от маркграфа Карла с известием о различных движениях австрийцев, и выслушал адъютантов, приходивших к нему с разными докладами. Четверть же часа спустя, отдав приказания офицеру маркграфа Карла и моему и отправив их, он принялся намечивать маршрут завтрашнего дня, чтоб идти против маршала Дауна, шедшего на Берлин во главе большой армии.
Русские пленные Мой офицер привез мне приказ короля, и я ждал в Кюстрине моего назначения. Там видел я пленных русских офицеров, взятых в битве под Цорндорфом; их было шесть или семь человек, и они были дурно помещены, так как город весь выгорел. Все они были не в духе. Король объявил мне на поле битвы свое сожаление, что не имеет Сибири, куда он мог бы их сослать, чтоб они испытали все то, чему сами подвергают прусских пленных офицеров.
Этот комплимент короля послужил к тому, что граф Шверин, адъютант его, попав в плен к русским, был просто доставлен в Петербург, где мог являться ко двору и в частных собраниях, тогда как до него взятые в плен пруссаки были ссылаемы в Сибирь. Король отплатил тем же и согласился, чтобы русские генералы, его пленные, были отправлены в Берлин, где и пользовались теми же удовольствиями, что Шверин в Петербурге.
Принц Франц Брауншвейгский, родственник короля и генерал-майор прусской службы, убитый впоследствии в деле под Гокирхеном, перешел в авангард королевской армии, и я получил приказ следовать за ним. Граф Дона оставлен был против русских, а его величество пошел на графа Дауна, желая помешать ему двигаться вперед.
Мы пошли к Лужицам, и придя в Луков, встретили генерала Цитена, посланного принцем Генрихом к нам навстречу с корпусом, назначенным для подкрепления королю. Даун думал, что русские остановят короля, но узнав о нашем шествии, он отказался [728] от намерения идти на Берлин и отступил. Его величество подвигался вперед до тех пор, пока положением своим он не упрочил свободное сообщение между своею армией и прусскими войсками, стоявшими в Саксонии, Силезии и Померании.
Меня с моим полком и двумястами драгун отрядили за Франкфурт, чтобы следить — пойдут ли русские опять в Силезию, как уверяли нас шпионы. Я должен был стать так, чтобы немедленно известить короля о всем, что произойдет, и в случае необходимости, мне приказано было отойти к армии генерала Дона; но русские, не смотря на позднее время года, решили вести осаду Кольберга.
Граф Фермор отступил ко Старгарду, откуда послал генерал-майора Пальмбаха с отрядом начать осаду. Граф Дона не имел достаточно сил, чтобы воспрепятствовать ему. Он ограничился прикрытием местности, на сколько это зависело от обстоятельств. Успокоенный на счет Силезии, генерал призвал меня к себе; в ожидании осады Кольберга началась малая война. Майор Гейден, комендант этой крепости, храбро защищался. Русские атаковали и бомбардировали ее одновременно с сухого пути и с моря. Но все их усилия были тщетны, и они, сняв осаду, ушли из Новой Марки и Померании и через Польшу пошли на зимние квартиры в Восточную Пруссию. Мы тоже мечтали о зимних квартирах и о некотором отдыхе; но дело под Гохкирхенем, где король потерпел неудачу, заставившую ею отступить, приободрили наших противников, и они порешили продолжать компанию.
Даун начал осаду Нейсса; надеясь, конечно, взять его до зимы, король пошел на него со всеми своими силами и заставил снять осаду, но чтобы прикрыть Саксонию, он приказал идти туда из Померании генералу Дона со всею армией и оставаться там во время его отсутствия. Я командовал авангардом. Мы нашли генерала Гаддика во главе корпуса, оставленного ему Дауном, который уехал в Силезию. Он занял высоты позади Эленбурга. Я атаковал четыре батальона пандуров, стоявших перед городом. Они отступили и зажгли мост. Я потушил огонь и преследовал их по городу, причем многих взял в плен. Они укрылись в лагерь. Генерал Гаддик, видя мою упорную атаку и приближавшуюся армию графа Дона, снял лагерь, оставив нам триста пушек и множество отсталых.
Король, освободив Нейсс, возвратился в Саксонию и расположился на зимние квартиры. Дона возвратился в Померанию, отправив генерала Платена (в корпусе я был) на зимние квартиры к польским границам, и пошел через герцогство Мекленбургское в Новую Марку чтобы атаковать шведов, находившихся под начальством графа Гамильтона которого гнал перед собою до ворот Стральзундских. Заперев его там, Дона расположился, как и в прошлом году, на зимние квартиры в Шведской Померании. [729]
Услуга пленным шведам Все мы пользовались тогда полнейшим спокойствием в продолжение нескольких месяцев, в ожидании открытия следующей кампании. Король, одинаково заботливый, как в малых, так и в великих делах, отнесся ко мне в этот промежуток времени так, что я не могу о том умолчать. Многие шведские офицеры, взятые им в плен, просили меня исходатайствовать им у короля разрешение возвратиться на честное слово в отечество. Я осмелился просить его за двоих, боявшихся, что в их отсутствие расстроятся их домашние дела, и получил согласие короля. Но во время их путешествия один из них говорил так, что можно было счесть его за неблагодарного, или не считавшего нужным быть мне благодарным. Король узнав о том, удостоил написать мне следующее письмо:
«Вы просили меня дать двум вашим соотечественникам разрешение возвратиться в отечество на честное слово. В доказательство своей к вам благодарности они говорили дорогой, что рано или поздно вас выдадут шведскому правительству живого или мертвого. Я извещаю вас о том, чтобы вы приняли предосторожности, и в другой раз не оказывали бы столь охотно услуг людям, думающим таким образом».
Его величество прислал мне это письмо с курьером. Я был глубоко тронут его вниманием и сильно возмущен низостью этих неблагодарных людей. Я имел честь ответить ему с тем же курьером, что глубоко тронут его милостью, но что пока я стою во главе полка, вверенного им мне, и имею в своем распоряжении полторы тысячи человек, смею надеяться, что мне бояться нечего.
Я долго думал об этом неблагодарном поступке, но удовольствие одолжать даже неблагодарных все-таки увлекало меня, и впоследствии я с неменьшим усердием искал всякого случая оказать услугу шведским пленным, число которых было весьма значительно.
Зима прошла весьма мирно. После всех переходов и утомления последней кампании все рады были отдохнуть. Занимались только набором рекрут, обучением войск, и приготовлялись к раннему началу предстоящей кампании.
Русские собрались на Вислу, вследствие чего генерал Дона стал на Варте с командуемою им армией. Я был также там с моим корпусом. Король прислал еще двенадцать тысяч человек под начальством генерал-лейтенанта Гюльзена, для нашего подкрепления.
Неприятель стал лагерем в Познани, а генерал Дона расположился против его. Мы узнали, что еще две части их армии расположены в нескольких переходах от нас. Необходимо было атаковать графа Фермора в Познани, прежде чем вся армия его будет на месте; меня отправили с моим полком и тремястами гусар наблюдать за двумя неприятельскими отрядами, бывшими назади. [730]
Мои шпионы и патрули донесли мне вскоре, что русским осталось не более двух переходов до Познани. Я сообщил это графу Дона, и уверенный, что он тотчас нападет на корпус Фермора, поспешил стать с моим отрядом в тылу неприятельской армии, чтобы наносить удары отступающим.
Но я понадеялся напрасно. Граф Дона не воспользовался случаем, чтобы помешать соединению помянутых двух отрядов с корпусом, стоявшим в Познани. Не знаю, была ли тому причиной его собственная нерешительность, или что другое помешало ему, но он отступил при приближении русских, а я все еще в ожидании исполнения проектированного плана, сохранял свою позицию. Наконец я узнал, что сражения не будет, и что генерал Фермор преследует отступающего графа Дона. Мне захотелось испытать что-нибудь прежде соединения моего с главною армией.
У русских в Бромберге вдоль Вислы были большие склады и обозы. Я обратил на них мое внимание. Гарнизон тут был в триста человек; я напал на него и взял его в плен. Только несколько казаков спаслись в Торне, довольно сильном городе также на Висле, где у неприятеля был еще хороший гарнизон под начальством генерал-лейтенанта. Я сжег множество лодок, наполненных рожью — за невозможностью взять их, обоз же отдал отряду, позволив взять оттуда одежду и обувь, сколько кто хотел. Каждый солдат запасся полным носильным платьем, что представляло забавное зрелище. Чего нельзя было взять, то сожгли вместе, с подводами посреди поля, вне города; это навело ужас на жителей, думавших, что весь город будет сожжен. Особенно страх был велик в одном женском монастыре. Я ехал мимо верхом; бедные монахини вышли и упали к моим ногам, прося о помиловании. Трудно мне было успокоить их; сказав им, что я не намерен делать никакого вреда ни городу, ни жителям, я в шутку прибавил, что беру их под свое покровительство и отнесусь к ним с должным уважением.
Покончив с распоряжениями и дав отдохнуть людям, я поехал в армию, а пленных отправил с отрядом в Кольберг. Я торопился, на сколько от меня зависело; мой ариергард в сто человек пехоты и пятьдесят гусар был в одной мили от меня.
Комендант Торна отделил тысячу всадников для преследования нас; отряд бросился в деревню, чтоб отрезать мой ариергард. Меня предупредили. Я возвратился назад с тремястами человек пехоты и двумя пушками. При моем появлении неприятель ушел, и мой ариергард освободился.
Мы продолжали наш марш. Пройдя нашу границу в Померании, я дал отряду двухдневный отдых и воспользовался этим временем [731] чтобы сделать подробное донесение графу Дона о моей экспедиции и просить у него новых приказаний.
Генерал Ведель Офицер, которого я к нему послал, вскоре возвратился в сопровождении курьера, везшего мне письмо от генерала Веделя, которому король, недовольный бесконечными отступлениями графа Дона, передал командование армией. Едва вступив в командование, Ведель встретил неприятеля, идущего в Силезии, дал ему сражение в Пальзиге и отступил с большим уроном; вследствие этой неудачи, он и призывал меня к армии со всем моим войском.
Собрав все небольшие отряды, отправленные мною в Кольберг с пленными или в другие места за продовольствием и фуражом, я исполнил приказание моего нового начальника.
Проигранное сражение под Пальзигом, с одной стороны, и успешное шествие русских к Одеру — с другой, побудили короля лично прибыть к армии и привести подкрепление в несколько кавалерийских и пехотных полков. Он был уже там, когда офицер, посланный мною из Польши с донесением о моей экспедиции, приехал, так что донесение отдано было в собственные руки его величества. Он был весьма доволен моими действиями и чрез возвращавшегося офицера писал мне, чтоб я шел в Ландсберг на Варту для наблюдения за неприятелем впредь до нового назначения.
Я поспешил на свой пост, расположился вдоль реки и не долго стоял без дела. На следующий же день сильный отряд приблизился, чтобы напасть на меня; прежде всего он предложил мне сдаться. Я отвечал, что буду настойчиво защищать мою позицию.
Засуха была страшная, вода так понизилась, что Варту можно было перейти в брод во многих местах; с моим малочисленным отрядом я не мог защищать все переправы и известил о том его величество; он предписал мне продержаться еще дня два, а затем обещал помощь. Я решился удержать позицию во что бы то ни стало.
Король перешел Одер и атаковал русских, укрепившихся на высотах перед Франкфуртом, в местности наиболее выгодной для обороны. Генерал, Лаудон с десятью тысячами австрийцев, удачно, так сказать, проскользнул за ним, сделав отважный переход по тому же пути, по которому следовал король. Надо поэтому сознаться, что именно Лаудону принадлежит успех этой замечательной битвы.
Я не буду рассказывать здесь все подробности; они известны всем военным. Достаточно сказать, что после нескольких удачных атак, взяв много ретраншементов и заставив отступить неприятеля, его величество должен был наконец сам уступить им победу; он потерял в этой битве почти всю свою артиллерию и сто пушек, уже взятых им; множество его генералов было убито или ранено, и под [732] ним самим убиты две лошади, а мундир прострелен во многих местах, когда он уходил на Одер с остатками своей армии.
Во время отступления его войск по двум мостам, наведенным им еще для наступательных действий, король вошел в какую-то хижину, и вспомнив, вероятно, о том, что обещал мне за два дня до битвы, собственноручно написал мне следующую записку:
«После того, что произошло между мною и русскими, вам нужно как можно скорее привести ваш отряд на соединение со мною в Рейтвенте, близ Кюстрина».
Податель этой записки присутствовал при сражении и передал мне все подробности этого кровопролитного и бедственного дня.
После сражения под Франкфуртом Мы тотчас же отправились в Кюстрин; я поехал вперед, так как моему отряду нужно было сделать два перехода до места своего назначения. На другой день я прибыл в главную квартиру короля в Рейтвент, рано утром; его величество остановился в замке с генерал-лейтенантом Финком, который впоследствии понес такую же неудачу в славном деле под Максеном в Саксонии. Я явился с докладом к генералу и нашел его усеянным хотя и легкими ранами, полученными в сражении; он был в халате. Он тотчас же пошел к королю и передал мне его приказание присоединить мой отряд к армии, а в ожидании его прибытия произвести с гусарским отрядом рекогносцировку о положении неприятеля. Я просил дать мне триста человек, и в то время, как они готовились следовать за мною, осмотрел наш лагерь, находившийся совсем вблизи на возвышенностях.
Несмотря на удивительный порядок и дисциплину, отличающие прусскую армию, я заметил в войске то состояние духа, какое бывает после потери большого сражения. Все были глубоко опечалены и так вообще смущены, что если бы неприятель сумел воспользоваться своею победой, то вероятно, заставил бы короля принять предписанные ему условия мира.
Таково было мнение генерала Лаудона. Он сам говорил мне потом, что употреблял все усилия убедить русских довершить добытый ими успех, но что, опьяненные радостью от победы, они упорно не двигались вперед.
Король два дня сидел запершись в своей комнате и никого не видел, за исключением генерала Финка и некоторых служителей. На третий день он вышел и стал делать распоряжения; все пришло в движение с тем же порядком и с тою же сдержанностью. Гений его находил способы действовать даже тогда, когда всякий другой не снес бы этой тягости.
Когда гусары мои были готовы, я направился к Франкфурту, в двух милях от нашего лагеря. Двести человек я оставил назади, так как кругом была равнина, а с сотней остальных, лучших, углубился [733] до самого предместья, где стоял сильный неприятельский караул. Я гнал его перед собою, затем осмотрел всю местность и узнал, что армия стояла еще по ту сторону Одера, а на моей стороне было лишь несколько небольших казачьих, гусарских и драгунских отрядов, под начальством генерала Тотлебена; у неприятеля все было также спокойно, как и у нас; это подтвердили и взятые мною пленные.
Я удалился без преследования, и возвратясь в лагерь, представил донесение. Эти известия все более и более успокаивали короля. Армия отдохнув заняла позицию более удобную для того, чтобы прикрывать столицу и иметь свободное сообщение с Саксонией; в особенности разослал он необходимые приказы за подкреплениями и артиллерией, в которой сильно нуждался.
Я был в ариергарде. Король по обыкновению также находился там: его правило было — чтобы главнокомандующий был в авангарде при наступлении и в ариергарде при отступлении. Это он всегда и исполнял, чтобы лучше успевать отдавать приказания, все видеть собственными глазами и поступать как можно реже по совету и донесению другого.
Легкие отряды тревожили нас немного, но тем не менее после бедственной неудачи под Франкфуртом, мы не могли ждать столь мирного перехода.
Неприятельская армия перешла Одер и разбила лагерь напротив нас в расстоянии одной мили. Я был отряжен на левый фланг королевской армии для прикрытия его, а также пекарни. Передо мною была небольшая речка, примыкавшая к фронту расположения армии. Я поставил мои караулы на возвышенности и дал моему подполковнику батальон и сто гусар, приказав ему, на сколько можно, протянуться влево. Остаток дня я употребил на осмотр моих постов, и лишь поздно вечером возвратился на место своей стоянки.
Беллинг, гусарский полковник, состоявший под моим начальством, сказал мне, что независимо от караулов, поставленных лично мною, он выставил более вперед еще один караул, состоявший из одного офицера и тридцати гусар. Была уже ночь, и я отложил осмотр этого караула до следующего утра. Я пошел спать совершенно покойно, далеко не думая об ожидавшем меня несчастьи.
Ранним утром я выехал верхом осмотреть караулы и потом направился к караулу, поставленному полковником Беллингом. Я нашел его слишком выдвинутым вперед. Командовавший им офицер уверял меня, что неприятель стоит в целой мили расстояния отсюда, но не разделяя его беспечности, я приказал ему возвратиться в лагерь с тридцатью гусарами, а пока он собирал их, я поднялся на возвышенность в сопровождении одного ординарца. [734]
Я не ошибся в том, какой опасности подвергался этот слишком выдвинутый вперед караул. Вдруг я увидел около двухсот казаков, которые прогнали сначала двух часовых, стоявших перед деревней, а потом напали и на остальную часть войска. Она не оказала им никакого сопротивления и сдалась вместе со своим офицером.
Тогда я увидел, что почти не имею возможности спастись. Вскоре казаки рассыпались вокруг меня. Мне все-таки удалось с доим ординарцем проложить себе путь среди их, но удаляясь от дороги, я попал в болото, из которого моя лошадь не могла выйти.
Казаки, имеющие как известно лошадей чрезвычайно ходких и не кованных, снова окружили меня. Они стреляли в меня несколько раз из карабинов. Я весьма неосторожно ответил им двумя пистолетными выстрелами, и тогда они решительно напали на меня. Я сошел с лошади, которая по горло увязла в болото и не могла сделать ни шагу, и мне не оставалось ничего другого, как принять предложение сдаться в плен.
|
