|
(продолжение) Стокгольмская революция Население Стокгольма восстало и взбунтовалось в пользу двора. Число недовольных было в несколько тысяч человек. Они посвяти ли в свои тайны некоторых из наших единомышленников и однажды вечером отправили двух или трех депутатов к графу Браге, главе нашей партии. Депутаты, не найдя его дома, пришли говорить с ним ко мне, куда им указали отправиться. Действительно, он был у меня. Они объявили ему, что в полночь все вооружатся, чтоб арестовать некоторых лиц, которые с начала сейма причиняли тысячи огорчений и наносили жестокие оскорбления королю.
Это было для нас громовым ударом. Мы отослали их, упрашивая быть покойными и отложить все до другого дня. Через час они возвратились сказать, что уже поздно, и что все готовятся идти к месту сборища. Дело было серьезное; граф Браге просил меня ехать к королю, куда и сам должен был прибыть час спустя, чтоб уговорить его величество решиться при этих досадных обстоятельствах победить или умереть. Приехав, я нашел в кабинете короля, королеву и двух моих друзей, разделявших мое мнение. Мы просили короля сесть на лошадь. Королева предложила следовать за ним в эту трудную минуту, но в то время, как мы представляли, насколько его присутствие может быть полезно и выгодно для хорошего исхода дела, нас известили, что заговор открыт и что наши противники собираются; патрули их уже ходят по городу, и весь народ в волнении. Положение наше было ужасно. Короля все-таки просили сойти [713] вниз показаться народу и стать во главе дворцовой гвардии. Их было полтораста человек, и конечно, они не замедлили бы выступить. Весьма вероятно, что под покровом ночи мы заняли бы все посты. Но напрасно старались мы выказать все то, что воспламеняло нас.
Я возвратился к себе преисполненный печалью и отчаянием от неудачи нашего предприятия и смущенный тем, что вмешался в столь важное дело, не сознавая вполне существенной цели движения.
На следующее утро я должен был быть по службе при дворе; я поехал туда. Все было спокойно. Между тем, я узнал, что многих уже арестовали, и что граждане должны были вооружиться. Гарнизону не доверяли, большая часть его стояла за дворцовую партию. Я обедал у короля. Все молча смотрели друг на друга. Одна королева владела собою.
После стола я поехал к графу Браге. Он также был в дурном расположении духа; но дело казалось ему не столь серьезным, как оно было; между тем; в тот же вечер мы узнали, что арестован гофмаршал барон Горн. Он-то без нашего ведома и возмутил население.
Прискорбная эта новость не оставляла более в нас сомнения в гибельных последствиях, которых мы должны были ожидать. Барон Горн был вполне знаком с нашим планом переворота, и легко было предвидеть, что он не на столько храбр и тверд, чтобы смолчать.
Я возвратился к себе. До меня дошло, что еще несколько человек арестовано, и между прочими один молодой офицер, преданный мне из чувства признательности. Я доставил ему случай служить в Голландии в последнюю войну. Его подвергли допросу, чтобы вызвать его на признание во всем, что он знал о революционном замысле. Он геройски вынес эту пытку, и ничто никогда не могло заставить его выдать меня. Он был еще в силах написать мне следующую записку: «Я только что вышел из ада. Меня много спрашивали о вас, а особенно о патронах, о которых донесли, что они находятся в доме графа Браге: но я отвечал касательно вас, что сам чорт не заставит меня сказать такую ложь». Патроны действительно существовали. Граф Браге велел изготовить их от трех до четырех сот, в загородном своем доме вблизи Стокгольма. Конюх его, доверенный человек, знал о том; в первые минуты смущения и отчаяния он испугался и открыл все, чтоб избежать дурных последствий. Но тем более достойно удивления благородное и великодушное чувство моего юного друга, так как пытка в Швеции ужасна. Представьте себе отверстие, глубоко вырытое в тюрьме, наполненное болотною вонючею слизью. В него погружают по шею несчастного преступника. Холод воды невыносимый; тысячи насекомых прилипают [714] к телу и язвят его. Прибавьте к этому страшную темноту этой тюрьмы, и вы представите себе, конечно — в слабой степени, шведскую пытку. Мне случилось говорить с одним моим соотечественником, который был брошен в такую адскую пропасть; он уверял меня. что ничего более ужасного не существует на свете.
Получив записку, о которой я упомянул, я отослал ее со слугой к графу Браге и внизу приписал: «я уезжаю». Слава Богу, что он последовал моему примеру! Только это и оставалось сделать, чтоб избежать ярости наших так называемых политиков. Нет людей более неукротимых.
Жена моя была со мною. Волнение ее было неописанное. Я сказал ей, что не могу терять времени и должен спасаться. Мы обнялись, не проронив ни единого слова, и я уехал.
Бегство из Швеции Один мой приятель великодушно проводил меня до безопасного места. Чтоб обмануть погоню, мы вышли ночью и уехали в лодке. У моего друга была сестра, жившая тогда в загородном доме, а так как он находился на пути, то мы и поехали туда. Оттуда отослали лодку, взятую в гавани в Стокгольме. Гребцам хорошо заплатили, чтоб они лучше скрывали тайну нашего побега. К счастью, пришлось иметь дело с честными людьми, которые не обманули нас; доказательством тому служило то, что лишь много времени спустя стало известно — по какой дороге мы уехали.
Сестра моего друга дала нам другую лодку, и сделав еще десять миль водою, мы приехали к одной знакомой мне особе, не раз доказывавшей мне нежное свое расположение. Тут расстался я с моим великодушным спутником. Я взял лошадь, чтобы продолжать путь одному под зашитой Провидения, а он возвратился в провинцию, где стоял его полк. Он имел предосторожность, уезжая, распустить слух, что неотложные дела призывают его туда.
Я был еще далеко от границы королевства, и следовательно, все еще боялся быть арестованным; но зная все пути, я выбрал самый верный, хотя и самый долгий. Я ехал ночью, а днем укрывался в какой-нибудь уединенной деревушке, стоявшей в лесу, из числа тех, которые часто встречались в этой местности. Там старался я отдохнуть и освежиться, что было для меня необходимо, и хорошо берег свою лошадь, которая часто изнемогала от ночной усталости.
Мой брат был умнее меня; он оставил службу и мирно проживал в одном из своих загородных домов, в сорока милях от Стокгольма; а в полумили от этого дома была также принадлежавшая ему деревенька. Я отдохнул там проездом. Приняв нужные меры, чтобы заручиться молчанием крестьян, я послал за братом, Он очень удивился моему приезду, все происшедшее в столице не было еще ему известно. Сев на лошадь, он поспешил ко мне. [715]
На следующую ночь я проник к нему в дом через окно, чтобы люди его не знали о моем приезде Мой брат и жена его были совершенно одни. Они накормили меня превосходным ужином, что особенно было для меня приятно, так как в эти пять дней по отъезде из Стокгольма пищу мою составляли только сухой хлеб да молоко. Затем я улегся в хорошую постель, чтобы запастись необходимыми силами для остального моего путешествия.
У брата моего, по соседству, был друг, офицер кавалерийского полка, там стоявшего. Он послал за ним в то время, как я спал. Это был чрезвычайно любезный человек. Сочувственно отнесся он к моему положению и честно предложил проводить меня до границы, под предлогом закупки лошадей для своего полка. Я оделся в старую ливрею и выдал себя за его слугу.
Так на почтовых ехали мы до границы день и ночь безостановочно, и приехав наконец в Гельсингбург, нашли лодочника, который за десять червонцев посадил меня в свою лодку. Нежно обнял я друга, выразив ему всю мою благодарность, внушенную мне его великодушием, и во время ночной темноты переехал Зунд.
Утром въехал я в Гельсингер. Комендант его был мой родственник и приятель. У входа я сказался человеком, желавшим с ним поговорить; но его люди, приняв меня за нищего, на которого я сильно походил, стали смеяться надо мною. После долгих просьб и убеждений в крайней необходимости поговорить с датским генералом, они пошли доложить обо мне. Он сам вышел узнать — в чем дело. Я тотчас открылся ему и не имел надобности объяснять ему причину, приведшую меня к нему в этом виде. Он уже имел известия из Стокгольма о случившемся, хотя и не совсем ясные и не подробные. Он дал мне комнату, белья и платья, чтоб избавиться от лохмотьев, в которые я был одет; дал мне верного гонца, которого я тотчас же отправил к одному моему приятелю, жившему недалеко от Зунда, и переслал ему письмо к моей жене. Она была еще в Стокгольме, где я ее оставил. Легко можно себе представить, в какой ужасной неизвестности находилась она на счет моей судьбы. Король Датский имел в окрестностях увеселительный замок, где жил в то время. Генерал тотчас отправился к нему просить для меня его покровительства. Он милостиво согласился на то, но с условием, чтобы пребывание мое в его владениях не было продолжительно, по существовавшему того между двумя королевствами договору о выдаче друг другу требуемых подданных; а по полученным из Швеции известиям, волнение сейма казалось столь сильным, что меня неминуемо будут требовать.
На следующий день друг мой, к которому я отправил гонца, отвечал, что он послал уже курьера в Стокгольм с письмом, [716] которое я написал моей жене. Он извещал меня, что неудавшийся заговор был уже известен во всем королевстве, что во всех бумагах и газетах говорят о моем бегстве, что множество эмиссаров ищут меня по дорогам, что граф Браге арестован и уже решено обезглавить его, а также маршала барона Горна и других наших соотечественников, что разным иностранным дворам написано уже о выдаче меня, и что голова моя оценена. Он прибавлял еще, что одному из самых рьяных наших офицеров поручено было следовать за мною в погоню и арестовать меня. Впоследствии я узнал, что офицер этот был на столько хорошего мнения обо мне, что отказался от возложенного на него поручения.
После всех этих весьма точных справок, я провел только два дня у датского генерала, оказавшего мне много услуг и дружбы. Он одел меня прилично и достал мне паспорт под чужим именем, после чего я уехал в Гамбург.
Едва я успел въехать в этот город, как тотчас же узнал, что шведский резидент поручил друзьям моим предупредить меня при встрече, что он имеет уже приказание арестовать меня, и посоветовать мне, в силу того, не останавливаясь ехать дольше.
Я решился остановить и, переехал к одному из моих приятелей и никуда не показываться. Я послал человека с депешей в Гольштинию. Сестра жены моей с мужем своим, получив письмо, поспешно приехала ко мне, чтобы снабдить меня всем необходимым.
Я еще не решил, где искать мне убежища. Муж свояченицы моей имел в Гамбурге много друзей и знакомых и старался тщательно разведать, не было ли мне опасно оставаться здесь долее: все советовали ему не удерживать меня. Я написал в Голландию и надеялся, что из уважения к моей службе во время последней войны мне не откажут там в покровительстве и охране. Мне весьма вежливо ответили; но в такого рода случаях политические соображения всегда имеет верх, меня просили приехать под чужим именем и выбрать по желанию местожительство в республике, но вместе с тем помнить, что, появившись под своим именем, я причинил бы затруднение, так как шведский посланник в Гаге имел уже приказание арестовать меня в случае появления моего на голландской территории.
Из политических видов я не мог переменить имя и должен был отказаться от приюта, предложенного мне в Голландии, и предпринять что либо другое.
Вскоре случай привел меня к окончательному решению: муж моей свояченицы был как-то вечером в собрании, где говорили о событиях в Швеции. Некто граф Плесс, служивший нашему королю в качестве гофмаршала и знавший меня, спросил у моего родственника, не [717] знает ли он — где я, прибавив, что очень желал бы встретиться с мною.
Разговор сделался частным, и Плесс сказал ему, что он только что возвратился из Пирмонта, где пил воды по болезни, и что принц Вальдекский, владетель этого места, находясь там в то время, когда газеты переполнены были подробностями справедливыми или ложными о неудавшемся восстании в Швеции, поручил ему узнать о месте моего пребывания; по словам Плесса, принц, питая ко мне сильную привязанность, желал бы привлечь меня к себя. Родственник мой, поблагодарив графа Плесса за внимание и благосклонность, явился ко мне с добрыми вестями.
У принца Вальдекского Тотчас заказали мы почтовых лошадей. На другой день я выехал из Гамбурга рано утром, чтоб укрыться у моего старого покровителя, который принял меня со всеми своими приближенными в высшей степени радостно и дружелюбно. Наконец-то я вздохнул там, где не считали меня за чужого; я жил также свободно и хорошо, как у себя в семье, и теперь оценил вполне истинную дружбу.
Я известил жену и всех, кому я был дорог, о сладостном приюте, которым пользовался, и о намерении моем воспользоваться этим убежищем хотя на некоторое время. Из ответа моей жены я узнал, что она уехала из Стокгольма, устроив наши домашние дела, и желала соединиться и делить со мною счастье и несчастье по окончании необходимых распоряжений касательно наших земель и хорошо устроив детей. Она писала мне в то же время, что граф Браге и маршал Горн обезглавлены, а также и многие другие подверглись той же участи, и что я также приговорен был за неявку к такого же рода смерти.
Таково ожесточение, которым отличаются политические партии. На что только они не способны, чтобы уничтожить тех, кто не разделяет их образа мыслей и противоречит созданным ими планам! Позволю себе сказать, что человек в этом случае подобен коню, закусившему удила, который останавливается только раздробив голову свою о стену или увязнув в болоте, из которого уже не может выйти.
Принц Вальдекский был добр ко мне и после ужасных событий я так счастливо жил у него, что порешил поселиться с женою и детьми на территории этого достойного покровителя – если не навсегда, то по крайней мере до тех пор, пока дела в Швеции примут другой оборот. Но новое обстоятельство, совершенно неожиданное, опять потревожило мое спокойствие. Император написал принцу Вальдекскому письмо приблизительно следующего содержания: Шведский посланник представил мне записку, в которой излагает, что его правительство, узнав, что граф Гордт укрылся в Германии у принца [718] Вальдекского, просит меня сделать распоряжение об арестовании беглеца и о выдаче ему его. В силу этого требования император не может не сделать нужных по этому делу распоряжений».
Принц Вальдекский со смехом прочел мне это письмо, Я немало был удивлен, что императорский двор, не имея ни малейшего повода был недовольным мною и знавший напротив от многих генералов, особенно от своего первого министра князя Кауница, о полезной службе в южной армии, способен был так легко уступить мстительным, злобным требованиям моих преследователей: но политика все заставляет позабыть: что только хорошего и дурного не приносится в жертву требованиям государственной необходимости?
Венский и Версальский дворы искали в то время расположения у всех европейских дворов. Они хотели объявить войну королю Прусскому. В Швеции заняты были тем же. Все державы должны были соединиться против этого государя, — могли ли при подобных обстоятельствах считать за что-нибудь такую незначительную личность, как я! Конечно, все готовы были слушать моих врагов. Но, благодаря Бога, мне нечего было бояться.
Прочитав письмо с волнением, от которого я не мог воздержаться, как не воздержался бы и всякий другой на моем месте, я сказал принцу: «Итак, ваше высочество, моя судьба в ваших руках».
«Я надеюсь», отвечал он сейчас же — «что мой образ мыслей вам хорошо известен, и что вы не считаете меня способным на низкий поступок. Скорее я потеряю все, что имею. Живите спокойно у меня. Ни император, никто на свете не умалит моей дружбы к вам и не помешает мне исполнить мой долг перед честным человеком, который подвергается преследованию».
Я благодарил этого прекрасного человека за его милости, но объявил ему, что никогда не соглашусь, чтоб из-за меня он повредил себе. Он был тогда еще генералом императорской службы. Все, что он тогда мне говорил, не изгладится никогда из моей памяти; и после великодушной борьбы, длившейся довольно долго, я оставил его с сердцем полным благодарности от доказательств его привязанности и благоволения и сожалея одинаково и двор его, где все делалось, чтобы только избавить меня от преследований.
Я переехал в Швейцарию. Я знал там многих офицеров, с которыми служил в Голландии. Принц Вальдекский и многие другие друзья снабдили меня рекомендательными письмами; я был хорошо принят, и мне было предложено верное убежище от врагов моих, Так я жил не только под защитой от всякой новой грозы, но и настолько приятно, что без затруднения решился поселиться там навсегда. [719]
У Вольтера В этой свободной стране я имел случай познакомиться с Вольтером, поселившимся здесь. Я поздравил его с выбором такого местопребывания; все способствует делать его приятным, хороший климат, довольство граждан и хорошее общество. Он пожелал слышать историю моих неудач, и я не мог не удовлетворить просьбе этого знаменитого человека. Он видимо принимал во мне живейшее участие, дружелюбно относился ко мне и просил меня свободно и без церемонии располагать книгами его библиотеки.
Библиотека его была велика и хорошо составлена. Рукописи возбуждали в ней особенное мое любопытство, но что всего более привлекло мое внимание, это переписка знаменитого писателя с королем Прусским. Я нашел ее обширною и столько же любопытною.
В это время я получил известие от моей жены. Она уведомляла меня, что выехала из Швеции, измученная всеми виденными ею там ужасами и оставив детей и имущество наше на волю Провидения, и находится теперь в Гольштинии у своей сестры; она намерена была, после необходимого отдыха, ехать ко мне, чтобы наконец соединиться со мною и устроить нашу жизнь согласно нашему общему желанию и удобствам, но случайно познакомившись с одним офицером, состоявшем на службе у русского великого князя, царствующего герцога Гольштинского, она задумала другое: офицер этот, возвратившийся из Петербурга и ехавший в Киль, где стоял его полк, уверял ее, что великий князь не только часто говорил о делах шведских, но и высказывал, что охотно принял бы к себе всех пострадавших во время бывшей революции; что вследствие этого совета она написала великому князю, прося его покровительства, и решилась остаться у сестры, пока не получит ответа на свое письмо.
Вскоре затем моя жена сообщила мне, что великий князь (немедленно ей ответивший) высказал ей. как он сочувствует бедствиям, постигшим нас в Швеции, и приказал правительству своих наследственных владений оказать мне покровительство, охранять меня, дать часовых и поместить меня в замке.
В заключение она советовала мне воспользоваться милостивым предложением великого князя и говорила, что с нетерпением ждет меня туда, где сама находилась; сестра же ее предоставила нам жить у нее в городе или в именьи.
Я поспешил уехать, но с искренним сожалением оставил друзей, окружавших меня вниманием в Швейцарии, и так как я ехал в легком экипаже, и притом день и ночь, то и пробыл в дороге недолго.
Жена моя с сестрою были на даче. Мы все вместе провели там несколько недель, и главным нашим занятием было — передавать друг другу все случившееся с нами с минуты нашей разлуки. Прошло почти полгода с тех пор, как я бежал из Стокгольма, оставив [720] ее там. Нрава я вообще веселого, совесть моя была чиста и история моих несчастий (решено было — отрубить мне голову) более занимала меня; нежели печалила. Я узнал от жены, что тотчас по отъезде моем из Стокгольма, ко мне приходили арестовать меня; она же, не зная еще, достиг ли я безопасного места, отвечала, что я в деревне; но узнав потом, что я уже не в Швеции, она говорила. что решительно не знает — где я нахожусь. Слух этот наделал большого беспокойства в Стокгольме. Издано было всенародное объявление о выдаче меня; разосланы были повсюду курьеры, и голова моя была оценена в тысячу червонцев. Нашлись бесчестные люди, просившие мою жену развестись со мною. Они говорили ей с бесстыдством, что где бы я ни был, меня арестуют, и она дождется того, что я постыдно погибну на эшафоте. Конечно, они искренно желали мне такого конца, чтоб иметь успех в своих намерениях на ее счет, так как она была одна из прекраснейших дам в королевстве. Она отвечала им презрением и отказом. Мое имение отдано было жене, так что ей не нужно было и просить о том.
Обоим детям нашим было хорошо. Королева удостоила взять к себе мою шестилетнюю дочь и заботливо занялась ее воспитанием. Брат мой взял к себе моего сына. провидение охраняло меня и семью.
Позднее время года заставило нас переехать с дачи в город, и я устроился у моих родственников. Губернатор был настолько вежлив, что сам передал мне о распоряжениях великого князя на мой счет, при этом он осведомился, не желаю ли я поселиться в замке. Я выразил ему всю мою благодарность за милость великого князя и просил только покровительства его императорского высочества, надеясь жить покойно в доме моих родных. Я отказался от предложенного мне часового и просил губернатора позволить мне прибегать к нему лично за помощью, когда она будет мне нужна.
Наконец, я совершенно устроился, и окруженный вниманием губернатора и большей части жителей, решился приобрести себе в Киле дом. Весною моя жена поехала в Швецию повидаться с детьми и сделать некоторые распоряжения, необходимые в нашем теперешнем положении. Она оставалась там недолго, приехала раньше, чем я думал, и мы зажили также, как и до ее поездки.
Между тем я с участием и любопытством следил за ходом войны, возгоревшейся между многими союзными державами и королем Прусским. Я восхищался этим монархом, на которого нападали со всех сторон, и который всегда был готов встретить неприятеля лицом к лицу; он соединял с знанием военного искусства храбрость, твердость и удивительную деятельность, терпел неудачи, и вслед затем, возмещал их с выгодою, уничтожал в свою очередь неприятеля и блестящими победами завоевывал себе бессмертие. [721]
Я видел, что и мои соотечественники, всегда верные союзники Франции, были в составе могущественного союза против Пруссии, но являли в глазах Европы лишь слабый образ той отваги, которая некогда прославила их предков; среди их, в их советах постоянно находился французский генерал, назначенный для руководства их действиями, как бы для того, чтоб яснее доказать миру до какой степени они порабощены были Версальским двором.
Я следил за всем этим по врожденному влечению к военному делу и не помышлял, что судьба снова повлечет меня на этот путь.
|
