|
(продолжение) Продолжение осады Бергенопцома
[705] Генерал Шварценберг, заменивший принца Вальдекского в командовании войсками, шедшими из Мастриха, соединился наконец с нами. Большая часть из нас была в отчаянии вследствие удаления принца, соединявшего в себе способности и добродетели и пользовавшегося доверием целой армии.
Из всех офицеров я, конечно, был наиболее огорчен и порешил возвратиться к себе тотчас по окончании кампании; решился я на то тем более без сожаления, что за последние три кампании, сделанные мною в союзной армии, я только и видел что проигранные сражения да утрату крепостей.
Несколько времени спустя, фельдмаршал Ватиани привел к нам второе подкрепление; но и маршал де Сакс, с своей стороны, позаботился увеличить в том же размере французскую армию, осаждавшую Бергенопцом, так что незаметным образом самые большие силы обеих армий сошлись сюда, но с тою разницею, что мы оставались в бездействии, а неприятель напротив того отважно продолжал осаду и овладел городом.
Взятие этой крепости, осада которой продолжалась два месяца, могло случиться только врасплох. Гарнизон ее был весьма сильный; она имела полное сообщение с провинцией Зеландией, а через нее и со всеми голландскими владениями; наша армия состояла из сорока тысяч человек, но, отдавая должное храбрости, неустрашимости и искусству французов, я не могу не утверждать, что им удалось взять город только потому, что наш гарнизон и наша армия весьма дурно исполняли свои обязанности, и что если бы принц Вальдекский стоял во главе нашего войска, усилия неприятеля овладеть Бергенопцомом не увенчались бы успехом.
Правда, мы делали попытки помочь городу. Три тысячи драгун отряжены были, чтобы одновременно произвести три атаки; одна из [706] частей поручена была мне. Я достиг до циркумваллационной линии и беспрепятственно укрепился на ней, потому что две другие атаки, слишком рано произведенные, привлекли почти всеобщее внимание неприятеля на противоположную от меня сторону крепости. Я послал назад одного из моих офицеров с известием об успехе моей атаки и просил, чтобы наша армия, стоявшая позади меня, приблизилась ко мне для поддержки; но офицер, вскоре возвратившийся, вместо поддержки, на которую я рассчитывал, привез мне приказание отступить и соединиться с армией; без всякого повода и вопреки здравому смыслу возвратились мы в свой лагерь. Я подчинился приказанию, но признаюсь, скрежетал зубами.
По этому поводу припоминали, как в войну за наследство австрийского престола, принц Евгений освободил от осады Турин. Это все прекрасно, сказал я про себя; и мы освободили бы точно также Бергенопцом, но к несчастью во главе нас не стоит великий Евгений.
Генералу Кронстрему было тогда восемьдесят лет; в эти годы человек уже не способен управлять военными операциями. Он спасся со своим гарнизоном через ворота, которые были еще в его руках, и дрался только отступая. Он вступил в наши линии, где командовал принц Гильбургсгаузенский, и поселил в войске ужас и смятение.
Между тем все, что ушло от французов, присоединилось к армии и разделяло с нами труды или, вернее сказать, позор конца кампании.
Принц Оранский поспешил из Гаги, чтобы поправить, на сколько было возможно, расстроенные наши дела. Он сделал смотр армии и объявил о повышениях; это выпало и на мою долю. Я был произведен в полковники и принц благодарил меня самым лестным образом, от имени генеральных штатов, за всю мою службу во время этой войны. Он прибавил, что так как армия находится теперь под его начальством, то он надеется иметь случай поощрить меня продолжать службу. Это обещание заставило меня изменить намерению удалиться из армии, порожденному несправедливостью, с которою отнеслись к принцу Вальдекскому, коему я всем был обязан. Еще новое обстоятельство удерживало меня. Принц Оранский пробыл три дня и в минуту отъезда в Гагу приказал мне ехать к нему тотчас по окончании кампании, предупредив меня, что хочет поговорить со мною о некоторых распоряжениях, для исполнения коих желает назначить меня.
Время года было очень позднее. Ничего замечательного более не случилось; и если не считать небольших стычек, не имевших последствий, ничто не мешало нам расположиться на зимние квартиры.
Все мы были невеселы, как вдруг забавное событие развлекло нас под конец кампании.
Я ежедневно выезжал на небольшие стычки. Живость моего темперамента не согласовалась с праздностью и бездействием, господствовавшими [707] в нашем лагере. Однажды мой патруль задержал курьера, ехавшего к Лёвендалю, и доставил мне огромный чемодан, полный писем из Франции. Я отправился в главную квартиру, где, по военным законам, читаются перехваченные письма, прежде чем их отправят по назначению через трубача.
Я был также назначен для просмотра их. Очень малое число из них имело отношение к настоящим обстоятельствам, и могло пролить хоть какой-нибудь свет на них; но взамен того через наши руки прошло многое множество писем, писанных к офицерам их любовницами и парижскими прелестницами. Одни были нежны и страстны, другие шутливы, наконец были письма серьезные, полные сильных выражений, упреков и насмешек. Ни одна комедия не потешила меня так, как это чтение.
Случилось еще одно замечательное событие, но совсем в другом роде.
Взятие в плен французского генерала
Один молодой француз пожелал вступить в нашу армию и клялся, что несчастные обстоятельства принудили его оставить службу прошлый год. Его послали ко мне и поручили мне посмотреть — к чему он способен. Он не оставлял нас; всюду выказывал мужество, поведение его и нрав заслуживали полнейшей похвалы.
Он часто сопутствовал мне в рекогносцировках, и по наблюдениям своим задумал сделать нападение, для чего просил меня дать ему сорок волонтеров, всадников и пехотинцев. Я предоставил их в его распоряжение.
Он узнал также, как и я, что один неприятельский генерал стоял отдельно между Антверпеном и Бергенопцомом, для поддержания сообщения и для прикрытия конвоев в деревне, лежавшей на большой дороге между двумя этими городами, и что деревня эта совершенно затоплена с одной стороны, так что караулы отряда стояли на другой ее стороне.
Ночью этот бесстрашный человек, пользуясь темнотой, проходит затопленные места с тремя или четырьмя из волонтеров, тихо пробирается в деревню, проникает в главную квартиру и закалывает стоявшего на часах солдата. Один входит он в комнату генерала, где тот спал покойно, будит его, держа кинжал у его горла, и угрожает убить, если тот поднимет тревогу; приказывает ему одеться скорее и следовать за ним.
Несчастный генерал должен был повиноваться и идти подле своего проводника. Они проходят мимо караулов и всякий раз на вопрос — кто идет, — французский генерал отвечает: Франция и генерал, осматривающий посты. Ни один часовой не преграждает им пути.
Наконец, выйдя из деревни, мой храбрец подает условный знак гусарам. Тотчас двое из них подъехали к нему и подвели двух лошадей — одну для него, другую для пленника. Он приказывает своему [708] отряду возвратиться и сам впереди с пленником возвращается на рассвете в лагерь. Французский генерал, конечно, не был доволен дурно проведенною ночью. Он жаловался особенно на то, что офицер ограбил его комнату и взял деньги, белье и все его пожитки.
Это пленение доставило нашему волонтеру капитанский патент голландской службы и удовольствие набрать к следующей кампании роту волонтеров; но успех его был непродолжителен: он наделал впоследствии столько грабежей и жестокостей, что, по приговору военного совета, был заживо колесован и его волонтеры распущены.
Малая война наиболее занимала меня в разные сделанные мною кампании; но благодаря Бога, я всегда поступал так, что не имел причины ни в чем упрекать себя.
Нам назначили зимние квартиры, когда уже по позднему времени года нельзя было действовать. Полки, командуемые мною, должны были стоять в Буа-ле-дюке. Это очень красивый город, хорошо укрепленный, с отличным голландским гарнизоном. Я отвел туда мои войска, и затем, согласно приказанию, данному мне принцем Оранским, уехал в Гаку.
Принц принял меня весьма милостиво; повторил все, что прежде говорил лестного о моей службе во время пребывания своего в армии, прибавив, что надеется еще иметь случай доказать мне свое удовольствие, и наконец, выразив желание, чтоб я способствовал к увеличению военных сил республики, и съездил бы зимою в Швецию для набора четырех пехотных полков, которые республика примет к себе на службу на тех же условиях, на каких она нанимала войска во время войны за австрийское наследство. Он просил меня так же пригласить сто офицеров из моих соотечественников, обещая разместить их в различные корпуса по их чину и способностям.
После таких предложений было бы неприлично оставить голландскую службу; меня сочли бы не благодарным принцу Оранскому, и я отказался от первоначального моего плана.
Поездка в Швецию
Поручение это тем более было приятно для меня, что доставляло мне случай повидать моих родных, и особенно девицу В..., мою невесту. Притом я рассчитывал, что этим набором солдат я доставлю деньги в отечество, где звонкой монеты вообще было мало. Все это побудило меня дать обещание усердно хлопотать по этому делу, и я спешил отъездом, ибо не имел возможности терять время. Принц снабдил меня полномочием заключать условия и кредитом в Амстердаме, для получения необходимых сумм.
Я не мог не заехать по дороге к принцу Вальдекскому, моему благодетелю и другу, удалившемуся к себе, и провел у него два дня. Тогда-то он подробно рассказал мне свои споры с принцем [709] Оранским и сообщил всю свою переписку с ним. Затем я уехал в Гамбург, а оттуда в Стральзунд, где садятся на суда для переправы в Швецию. Я потерпел крушение. Пакетбот сильною бурей выброшен был на песчаную мель, и я провел ночь в ужасном положении между жизнью и смертью. На другой день почтмейстер из Стральзунда выслал мне другой пакетбот, для продолжения моего переезда, посреди льдин и с тою же опасностью жизни. Я высадился на берег в Истаде в Швеции и сухим путем поехал в Стокгольм. На пути я посетил девицу В.; при виде ее, после столь долгой разлуки в сердце моем пробудилась вся нежность, которую я способен был чувствовать подле самого дорогого для меня существа. Потом я отправился к матери моей и обнял как ее, так и брата моего и сестру, бывших с нею, и после нескольких дней уехал в Стокгольм.
Король Фридрих I, тогда царствовавший, принял меня весьма милостиво. Как наследный принц Гессен-Кассельский, он некогда служил в союзной армии при принце Евгении и герцоге Марльборо. Он обладал глубокими военными познаниями. Долго говорил он со мною о стране, бывшей театром последних военных действий. Я с удовольствием удовлетворил его любопытство рассказами о кампаниях, только что мною совершенных, и об обстоятельствах, по которым они были для нас неудачны, а для французов столь блистательны. Эта беседа естественно дала мне случай заговорить о возложенном на меня поручении набрать солдат в голландскую службу. Без всякого затруднения получил я от его величества полное согласие на это дело; но в то время сенат предан был Франции. У посланника этой державы, имевшего влияние на дела более, чем сам король, спрошен был совет, и его возражений было достаточно для того, что бы разрушить все мои добрые намерения — доставить отечеству значительную сумму денег, а части юного дворянства, которое от нечего делать слишком усердно занималось политикой, средства образоваться и усовершенствоваться в военном искусстве.
К счастью, один из моих приятелей уведомил меня из Голландии, от имени принца Оранского, что, по видимому, вскоре последует мир за перемирием, и что я отнюдь не должен спешить заключением условий по найму солдат.
Тридцать тысяч русских выступили на помощь морским державам, и эта решимость петербургского двора заставила Францию подумать о мире. В последствие того я и стал замедлять мое дело: предвидя, что в случае заключения мира, в голландской армии воспоследуют огромные реформы, я желал выиграть время и решился, известив секретно короля о том, что мне писали из Голландии по поводу надежд на мир. Уехал к девице В... [710]
Мы положили обвенчаться. Сознаюсь, столь поспешное решение не отличалось благоразумием, так как я должен был снова идти в поход, быть может — несколько недель спустя после нашей свадьбы; но любовь или предчувствие, что мир будет заключен, заставили меня отбросить всякий страх, и я последовал своему влечению.
Король пожаловал мне золотую саблю, сказав мне весьма милостивое приветствие; а когда я откланивался, его величество удостоил присоединить к прежним милостям грамоту на чин полковника шведской службы. До сих пор я был очень доволен. День свадьбы был уже назначен; но наша радость отравлена была большим горем, так как я имел несчастье потерять мать в ту самую минуту, когда она садилась в карету, чтобы присутствовать на брачной церемонии, которую нельзя было отложить. Я провел две недели в больших хлопотах, с одной стороны, по случаю потери доброй и уважаемой матери, достойной всякого сожаления, а с другой — по случаю женитьбы на особе, к которой я так долго питал уважение и нежность.
Мир В это самое время я получил уведомление от принца Оранского о заключении перемирия, о том, что общий мир был весьма вероятен, что, следовательно, реформа армии неизбежна, и что я должен, если есть еще время, остановить все мои переговоры и тем избавить республику от расхода, совсем ненужного в случае заключения мира.
Взяв предосторожности в этом отношении после первых же известий касательно возможности мира, я без труда мог исполнить желание принца. Я занялся необходимыми распоряжениями касательно наследства моей матери и уехал с женою в Германию. Замужняя сестра ее жила в Голштинии. Я рассудил отвезти жену к ней и оставить ее там, а сам поехал в полк в Голландию. По приезде я нашел всю союзную армию в сборе, расположенную в окрестностях Бреды. Французская армия стояла у Антверпена. Враждебные действия прекратились, и все предались удовольствиям. Вряд ли бывали когда-нибудь такие великолепные празднества, какие теперь происходили в нашей армии. В состав ее входили австрийцы, англичане, голландцы, баварцы, ганноверцы, гессенцы, браунвшейгцы, и небольшой корпус принца Гессен-Дармштадтского. Епископ Вюрцбургский поставил также два полка, которые были наняты Голландией. Но удовольствия не мешали заниматься и военными делами. Делали учения войскам, и каждый начальник производил маневры со своими частями. Это развлечение чрезвычайно занимало нас.
Многие из наших генералов и обер-офицеров, воспользовавшись настоящим положением дел, уехали во французскую армию. Большая часть их любопытствовала видеть Бергенопцом, и я был в [711] числе их. Французский генерал, командовавший здесь, весьма вежливо принял нас, и заметив наше желание узнать о всех подробностях взятия этой крепости приказал майору, французскому офицеру, который вел солдат на осаду, указать нам все те места, через которые они вступили в город. Немало удивлялись мы обстоятельствам, сопровождавшим это славное взятие города. Осаждавшие пробирались в брешь, опираясь на свои штыки; при входе в город они нашли сопротивление в лице нескольких уснувших часовых.
Левендаль, без сомнения был человек больших достоинств, но они должны быть ценимы, конечно, не по успеху этого предприятия. Генералам, как и докторам, мало одного знания, а нужно и счастье. Взятие Бергенопцома доказывает, что Левендаль отличался тем и другим.
Вся эта компания прошла весело; удовольствия ежедневно сменяли друг друга без перерыва. Мир заключен был в Ахэне, 18-го октября 1748 года. Все возвратились по домам. Я отвел мой полк к месту его расположения, и получил там увольнение в шестимесячный спуск, и поехал в Гольштинию, где моя жена сгорала нетерпением свидеться со мною. Зиму провели мы весьма приятно у родных, осыпавших нас вниманием и дружбой.
Я намеревался возвратиться в Голландию в начале весны и при быть к моему полку, стоявшему в Турнэ. Я желал ехать туда вместе с женою; снискав во время войны некоторое уважение и зная, что Турнэ — хороший город, один из лучших в республике для расположения войск; но в конце зимы мне написали из Швеции, что семейные дела требуют моего присутствия, и что в противном случае я рискую потерять земли, следовавшие мне по разделу по смерти матери. Эта важная причина заставила меня возвратиться к себе, а так как и война окончилась, то я вознамерился совсем остановить голландскую службу. В полной отставке мне отказали, но разрешили остаться в Швеции до окончания моих дел. Я, с своей стороны, предлагал республике вступить снова в службу в случае войны, но случай этот с тех пор не представился, и я не мог исполнить долг благодарности перед нею; звезда моя направила меня в другую сторону.
С тех пор, как я перестал быть ребенком, я только и видел, как на Швецию сыпались несчастия; тесный союз ее с Францией был началом и источником всех ее бедствий. Я принадлежал антифранцузской партии, в силу моей привязанности к отечеству и моего
усердия к истинным его интересам. Я видел двор опечаленным, непристойно притесняемым даже в лице трех принцев и принцессы, которых Провидение укрепило в правах наследия. Я был свидетелем неслыханных преследований, претерпленных многими моими [712] друзьями, объявившими себя за придворную партию. Меня внутренне возмущало ничтожество лиц, возведенных на высшие должности, смешение во всем правды и неправды, права и силы, законов и их нарушения, свободы и лести, королевской власти и деспотизма.
Это ужасное зрелище сделало меня более внимательным ко злу, угрожавшему государству. Я стал прислушиваться к толкам, что для спасения отечества от подобной опасности оставалось лишь вооружиться силой и отвагой и произвести переворот, для изменения формы правления. Путь этот действительно казался мне пригодным в данных обстоятельствах, тем более, что не было и речи о пролитии крови сограждан, а намеривались только восстановить тот порядок вещей, какой был в царствование Густава-Адольфа.
Я советовал не торопиться, но выждать более выгодных обстоятельств, прибавив, что случай к началу действий откроется рано или поздно, что легко было видеть по всему предшествовавшему.
План мой был принят, и решено было отложить начало проектированного переворота. Сносились тайно — до одного события, которого большая часть из нас совсем не ожидала: оно, вероятно, было порождено нетерпением одного из членов нашей партии, сделавшего трагическим конец нашего заговора, целью которого было общественное благо.
|
