|
V. Нравы и обычаи третьего периода. (По 1775 г.)
Семейная жизнь казаков.
[146]
По смерти Петра Великого общежитие Казаков быстро начало усовершаться. Сему наиболее способствовали некоторые обстоятельства, изменившие отношения Донцов к их соседам. Правительство запретило Казакам (исключая военного времени) производить морские набеги, и для вернейшего их удержания от сего в 1729 году ниже Черкасска построена была крепость Святой Анны. Вскоре затем Азов был взят и срыт до основания (1739 г.), а годом прежде, без выбора народного, по Высочайшей воле пожалован из Старшин Войсковым Атаманом Данило Ефремов1, человек преданный Двору, который, имея более своих предместников власти и доверенности, умел смирить строптивых и устранить многие беспорядки, тяготившие внутреннее правление. Его старанием и умом Правление Старшин заслужило общую доверенность и уважение, и сам он сделался истинным главою, Начальником, служащего войска. При его атаманстве воля народная уже ни в чем не проявлялась. [147] С сего времени Казаки, не находя для себя пищи в немногих военных занятиях вне жилищ, поневоле обратились к семейной жизни и прилежнее стали заниматься домоводством. Старики охотнее стали перенимать новости, кои не нарушали их коренных обычаев, и Русские обыкновения вводились почти неприметно. Умный Ефремов, имея, по тогдашнему времени, хороший вкус и сумев приобресть значительное богатство, сам любил боярствовать, любил жить весело и поощрял к тому своих подчиненных. В его время на Дону жили, как говорится, припеваючи. В нижних юртах всегда было большое стечение народа; здесь царствовало веселие. Весною и летом, кроме Казаков, обыкновенно собиравшихся в Черкасск для очередной службы, по тяжебным и торговым делам, Русские купцы из Воронежа, Белгорода, Валуек, Ливен, Ельца, Оскола и других покрывали Дон своими судами и привозили к ним хлеб, холстину, вино, мед, порох и свинец. В то время кипела в Черкасске торговая деятельность; избытки Казачьей добычи уже не в таком количестве, как в прежние времена, шли в мену. Калмыки и Ногайцы приезжали на Дон или для продажи ясыря, лошадей, скота, или для того, чтобы погулять со знакомыми им Казаками.
Важнейшее изменение старины, последовавшее при Ефремове, состояло в том, что хозяйки, и особенно пожилые, уже свободно могли [148] показываться в собраниях мужчин, но все еще не смели они вмешиваться в общий разговор и одушевлять беседы своею любезностью. Девицы пользовались еще меньшею свободою: воля их ограничивалась самым строгим приличием, они только на свадебных празднествах могли быть вместе с мужчинами, все прочее время проводили они в домашнем одиночестве или в кругу своих подруг. Занятия их ограничивались шитьем и смотрением за кухнею. Немного труда и искусства потребно было, чтобы получить звание чиберки (которое давалось досужим швеям), сшить кубилек, выстегать узорами одеяло или кафтан, выстрочить ожерелок кривым танком, бурсачками, разводами и проч. Этому обучали их Татарки, и до сего времени почитающиеся на Дону славными чиберками. Весьма немногие обучались читать по Псалтырю или по Акафисту; писать же вовсе не учили, опасаясь, что грамотные заведут переписку с мужчинами, из коих, впрочем, весьма немногие умели читать и писать, большая же часть с трудом могли подписывать свою фамилию. Каждый праздник девицы в нарядном платье ходили вместе с бабушками или нянюшками к заутрене, к обедне и к вечерне; и только тут и на свадьбах могли они украдкою взглядывать на мужчин, а говорить с ними, Боже оборони! Ввечеру садились они или расхаживали на крыльцах домов своих, скрываясь всякий раз, как скоро завидят проходящего молодого мужчину. Иногда собравшись, [149] играли они в кремешки, в жмурки, в лапту, пели и плясали под песни, под варган или под гребешок. Иногда под надзором старух чинно и стройно водили хороводы по улице. Мужчины, стоя поодаль, могли только в некотором расстоянии любоваться играми девиц. Игры сии и пляски во всем сходствовали с Русскими. Зимою дозволялось девушкам кататься на каталках, т. е. с разбегу скользить по льду на ногах. Все сии радости оканчивались засветло; и если бы которая хотя немного запоздала, то мамушка несколько дней сряду твердила бы ей: «не стыдно ли девушке, допоздна таскаться, что женихи скажут?»
При Ефремове строгое затворничество женщин приметно стало ослабевать. В собраниях подруг молодая хозяйка, держа в одной руке стакане с медом, а другою подбоченившись, уже дерзала пристукивать каблуками своих туфель и припевать: «туфли к милому глядят, полюбить его хотят». Девицы же присвоили себе свободу выходить на улицу, то есть, севши подле рундука (помост, от которого начинается лестница), смотреть на нее, погрызывая арбузные или тыквенные жареные семена. Тут же, на раскинутом ковре, жены старшин, сделав складку и послав ясырку2 купить меду в кабаке, [150] передавая из рук в руки кружку, выхваляли старину и пели духовные стихиры. Проходил ли мимо их мужчина, они, приветливо поклонившись, приглашали его: подойди к нам роднинькой, и потчевали его медом, а тот, выпив до дна и поблагодарив, клал им на поднос деньги. Молодые женщины позволяли себе еще более: они уже начали выходить на улицу, посидеть и полюбоваться общим веселием народа, т. е. просто посмотреть на мужчин и себя показать в праздничных кубелеках. Несмотря на сию вольность, женщины обязаны еще были на узких помостах грязной улицы уступать место всякому вооруженному Казаку, почтительно кланяться всякому пожилому и не прежде садиться, как когда он отходил на довольное расстояние. Молодые люди стыдились сделать при старике малейшую непристойность; иначе старец мог наказать его, не опасаясь гнева родителей. В сем периоде, в беседах даже, и женщины любили говорить по-татарски, что принималось за знак хорошего образования.
Воспитание детей было истинно военное: новорожденному все родные и знакомые отца приносили в дар на зубок стрелу, патрон, пулю, лук, ружье и т. п. Когда, по истечении сорока дней, мать, взяв в церкви очистительную молитву, возвращалась с ребенком домой, отец надевал на него как-нибудь саблю, сажал на лошадь, подстригал волосы в кружок, и, возвращая [151] сына матери, поздравлял ее с Казаком. Когда у младенца прорезывались зубы, отец и мать, посадив его на лошадь, возили в церковь служить молебен Иоанну-воину о том, чтобы сын их был храбрым Казаком. Первые слова, которым научали малютку были: чу (ехать) и пу (стрелять). Трехлетние уже сами ездили на лошади по двору, а в пять лет бесстрашно скакали по улицам и участвовали в детских маневрах.
Прадеды Донцов любили попить и поесть на званых пирах бедный и богатый ставили на стол непременно полное число блюд. Обеды начинались обыкновенно кругликом (пирогом) с рубленным мясом и перепелками; за ним следовало 8 или 10 холодных: студень, сек, лизни (языки), приправленные солеными огурцами; полотки из поросенка, гуся, индейки, часть дикой свиньи в разваре, лебедь, соленый журавль, – все на разных блюдах. После холодных подавали горячие, также блюд до 10-ти: щи, похлебку из курицы, сваренной с сарацинским пшеном и изюмом, борщ, моркву, т. е. суп из баранины с морковью; шурубарки (ушки), дулму из капусты с рубленым мясом с огурцами и баклажанами; лапшу, суп из дикой утки и пр. Все супы приправлялись луком. Соусов вовсе не знали, а после супов тотчас подавали жаркие: гуся, индейку, поросенка с начинкою, целого ягненка с чесноком, часть дикой козы, [152] дрофы, диких уток и другую дичину, – все также на особых блюдах. Между простым народом и теперь есть телятину почитается за грех. Вместо пирожного подавали: блинцы, лапшевник, кашник, молочную кашу и наконец, уре – кашу из пшена, на кислом молоке приготовляе-мую, молоко сие также называлось по-татарски сюзьмою. По милости вечной памяти достойного Петра Алексеевича к десерту подавали вкусные абрикосы, персики, виноград, вишни, бергамоты, яблоки и Царские или Персидские груши. За всяким кушаньем подавали мед и вино, а дабы никто не отговаривался и выпивал до дна, то с первого стакана начинались тосты: первый – за здравие Государя, хозяин возглашал: «Здравствуй, Царь Государь, в Кременной Москве, а мы, Донские Казаки, на тихом Дону». Потом следовал тост войска Донского: «Здравствуй, Войско Донское, с верху до низу и с низу до верху». Потом пили здоровье Атамана и, по очереди, всех гостей.
В старину на Дону не знали экипажей: Казаки всегда ездили верхом; одни только женщины употребляли простые таратайки, покрытые узорчатым войлоком. В повозки сии запрягались клячонки, неспособные к верховой езде: Казаки думали, что достоинство лошади оскорбляется упряжью. Первый рыдван появился в Доме Атамана Данилы Ефремова без рессор, на ремнях, усеянный медными гвоздями с большими головками. Экипаж сей новостью своею [153] так удивлял тогда всех жителей, что когда Атаманша ездила в нем по городу, то народ выбегал на улицы и к окнам, крича: сама едет. Вскоре показалась у Ефремовых коляска и зимний возок, расписанный яркими красками, обитый войлоками, бархатом, со стеклами и с жаровнею посредине. Экипажи сии запрягались изувеченными лошадьми; Калмык занимал место кучера, а дородная девка, босиком на запятках, вместо слуги. Казак ни за что в мире не согласился бы поехать с женщинами; это почиталось таким бесчестием, которого ничем нельзя было загладить. Старшина Пав. Фом. Кирсанов3 уже в последней половине минувшего столетия первый выехал в санях на бегуне с пристяжными, что изумило весь город. Спустя некоторое время, другой Старшина, Мартынов, показался в одноколке на гордом коне.
В сем периоде, в семейной жизни Казаки не различались по званию или по состоянию: простой Казак, летами и заслугами почтенный, в частных обществах равные имел права со Старшиною. Чинолюбие было в начале своем, оно еще не заразило, не испортило простоты. Чины как редкость, как малое исключение Царской милости к весьма немногим не [154] составляли еще предпочтительного достоинства: ум и храбрость более уважались. Знаменитый Краснощеков не по чину своему, а по удальству и наездничеству почитался на Дону первым и, несмотря на то, что он не был Войсковым Атаманом, но мнение его в важных войсковых делах предпочиталось всем другим. Хотя звание Войскового Атамана перестало быть избирательным, и власть его сделалась значительнее, прежнее обхождение не изменилось. Атаманы: Данило Ефр. Ефремов, бывший уже Генерал-Майором и после Тайным Советником, сын и преемник его Степан Данилович (1753 г.) и Алексий Ив. Иловайский (1774 г.) – люди уже знатные и чиновные, не чуждались сообщества Казаков и даже в военное время не отвергали во многих случаях совета рядового Казака. К ним всякий приходил как к своему товарищу и запросто говорил им ты. В Рождество старики и знатные Старшины4 ходили вместе из дома в дом Христа славить, начиная обыкновенно с Войскового Атамана. Сам Атаман приставал к обществу Старшин и вместе с ними ходил ко всем жителям города. Во всяком доме пели они: Христос рождается, за что хозяин обязан был заплатить им. Собранные таким образом деньги иные отдавали в церковь, другие [155] покупали на них мед и отъемное Царское вино для бесед своих.
Смотр войску и войсковой суд.
В третьем периоде все великое Войско Донское уже не всегда собиралось к Черкасску; и не было в том надобности: набеги и военные промыслы производились только частно, одними отвагами. Но как Казаки, особенно Низовые, еще не привыкли к тихим домашним упражнениям, то Войсковые Атаманы старались забавлять их, пользуясь всякими приличными к тому случаями. Когда полки, назначенные для смены других, находившихся в пограничной страже и в обеих Столицах для посылок и ночных разъездов, становились лагерем для смотра, жители города оживлялись воспоминанием о древних рыцарских своих потех. Всякий день, пока полки оставались близ города, в присутствии Войскового Атамана обучались они и повторяли все обороты, употребляемые ими против неприятеля. Полки, в Черкасске находившиеся, строились лавою на удар, нападали с гиком и стрельбою, рассыпались, наездничали, перестреливались и на всем скаку стреляли в цель из ружей и пистолетов.
В мае многолюдство в городе увеличивалось, ибо в сие время все великое войско Донское [156] рассматривало дела станиц и распределяло Казаков. Для сего Войсковой Атаман со Старшинами, составлявшими Правительство, выходил за город на возвышенный места, кои не потоплялись бывающими в сем месяце разливами Дона, и там, разбив лагерь, творили и суд. Являлись челобитчики с просьбами об отставке, о поновлении границ, о которых выходил между Станицами спор; и ни один не отходил недовольным. Изувеченный на войне получал отставной лист и небольшую награду; спорное же дело сонм старейшин поручал одному из среды своей разобрать на месте: тот склонял тяжущихся к согласию на общую правду, т. е. на решение старожила. Сей, поклявшись на Евангелии поступать по совести, должен был с иконою в руках пройти точно по тем местам, как помнил он прежнюю межу. И дело кончалось, без дьяка, без проволочки, скоро, решительно, без больших издержек; но, к сожалению, нельзя сказать, чтобы всегда справедливо: человеческий суд не может быть правдивым, нелицеприятным, беспристрастным. За всем тем, тяжебных дел было еще мало. Вообще все Казаки, а особенно жившие в верховых Станицах5, поставляли себе в обязанность мирить всякие ссоры и тяжбы. Там Станичные Атаманы и старики, избираемые тяжущимися, решали дела словесно, сами кланялись [157] в ноги тяжущимся, чтобы они помирились и не ездили судиться в Черкасск. Обличенные в каком-либо насилии, тут же среди Круга на сходке наказывались насеками6 Есаулов, которые всегда находились при Атаманах и, подобно Римским ликторам, впереди их ходили. Если станичные Атаманы не успевали примирять тяжущихся, то высылали их в Черкасск. Спорщики, севши на коней, степью или на каюк Доном пускались в Черкасск; но, наскучивши дальнею дорогою, уединением, и боязнью издержек, выпивши по чарке, будто неумышленно заводили между собою разговор, – выпивши по другой, забывали о вражде и с половины дороги возвращались домой, примирившись.
Старейшины главного судилища занимались делами только до полудня, а остаток дня проводили в забавах. Забавы сии имели общий характер, свойственный народу воинственному. По тесноте улиц в Черкасске, толпы веселого, деятельного народа выходили за город к палисаднику, которым обнесен был весь город, или в сады. Здесь молодежь – одни с ружьями, другие с луками и стрелами, размерив место, расставляли цели, и вот: первая стрела вонзилась над кругом, вторая вошла в круг, третья в самую середину круга. Пули одна другой метче: редкая возвысится или понизится на [158] палец. Яйцо, брошенное вверх, на лету разбиваемо было вдребезги. Воинственные юноши проводили в сих забавах большую часть дня, беспрерывное упражнение в стрельбе доставляло им удивительную меткость. Были между Казаками такие стрелки, которые выбивали пулей монету, положенную между пальцами, не зацепив держащего ее. Рассказывают, что Государь Петр Первый, во время похода под Азов остановившись в Верхне-Курмоярской Станице и заметив утку, плавающую под противоположным берегом Дона, изволил спросить: нет ли тут Казака, который застрелил бы ее? Вызвался молодой воин Пядух, поднял пищаль и убил утку, не целившись. «Исполать, Казак! – сказал Государь, – и я убью, но только поцелюсь».
В продолжение смотра Войску мальчики выходили из города целыми легионами: они разделялись на две армии, выбирали себе предводителей и близ палисадника строили лагерь из камыша. В бумажных шапках и лядунках, с бумажными знаменами и хлопушками, на палочках верхом, сходились, высылали стрелков и наездников-забияк, нападали, сражались, рубились лубочными саблями, кололи друг друга легкими тросточками, отбивали знамена, брали в плен; и с трофеями победы, при звуке трещоток, тазов, сковород, с песнями и гребешковою и дудочною музыкою торжественно возвращались в город. Старики и сам Атаман [159] подзывали к себе проворнейших, ласкали их и в награду дарили лакомствами.
Старики, разместившись в беседах подле рундуков или в голубцах и усевшись кружками, каждый поочередно приносил ендову крепкого тройного касильчатого меда и, разнося кружки за упокой усопших и в честь живущих, пели священные гимны и богатырские песни, повторяемые всею беседою с присказкою по окончании каждой песни: «Да! заслужили наши Казаки Богу, Государю и всевеликому войску Донскому!» Иногда пускали по Дону деревянные поплавки с прикрепленной к ним целью. Стрелки собирались к станичным избам, которых по числу Станиц города Черкасска было девять. Избы сии были построены на берегу Дона: начиналась стрельба со всех станичных изб, и которая станица прежде успевала сбить цель, ту прочие станицы обязаны были угощать сивушкою и медом.
При смотре войска, ежедневно после обеда, несколько Казаков, в угождение Начальникам, на коротком расстоянии пробовали коней своих на скачке, на поворотах, гарцевали пред ними, стреляли в цель и т. п. Иногда, для потехи Атаманов-молодцов, Калмыки, приписанные к Войску, приводили в лагерь своих силачей-борцов. Богатыри сии обнажались до половины и вымазывались жиром: победителем признавался из них тот, который противника своего [160] бросит на землю вверх лицом. Борьба сия часто стоила жизни или увечья одному из подвижников, но это не мешало победителю и державшим за него заклад пировать на счет побежденного и его стороны. Неприметно вечер заставал пирующих, и все собрание расходилось по домам навеселе.
Перепись малолетков.
Малолетками называются юноши, достигшие девятнадцатилетнего возраста, срока, в который их переписывают для приуготовления к службе, на два года отпускают домой, a после сего времени они уже поступают в действительную службу и несут ее в свою очередь наравне с прочими. Для переписи их, для приведения к присяге на верность службы и внесения их в списки Войсковой Атаман назначал удобное место, куда собирались из 20, 30 и более станиц, – Атаман с выборными стариками и все малолетки на лучших конях и в полном походном вооружении.
Обширный лагерь разбивался посреди ровной долины, на которой недели по две и по месяцу в присутствии Войскового Атамана продолжались военные игры. Одна толпа юношей пробовала скачкою быстроту лошадей, другая на всем скаку стреляла в цель; там удальцы, перекинув через седло стремена, стоя на ногах, [161] неслись во весь опор на диких лошадях, отби-ваясь саблею или целясь ружьем; либо, разостлав на землю бурку и бросив на нее плеть, монету и т. п., хватали их на всем скаку. Наконец, выезжали поединщики и начинали бой плетьми. Засим открывалось новое зрелище: большая часть молодых воинов неслись толпою к реке, стремглав с крутизны бросались в воду и безвредно переплывали на другой берег. Тем, которые отличались проворством, меткостью в стрельбе, ловкостью и удальством, Войсковой Атаман дарил уздечки, приборы к седлу, оружие и прочее. Эта награда приобретала им уважение товарищей. С наступлением вечера производились кулачные бои.
Станичные праздники.
Праздники станичные во всех девяти станицах, к Черкасску приписанных, отправлялись одинаковым образом. Они состояли в скачке, стрелянии в цель, и маневрах, легкому войску свойственных. Каждое увеселение оканчивалось попойкою на станичный счет – предлог, в старые времена по необходимости почитавшийся полезным, а ныне оставленный, исключая отпуск воинов в поход и встречу по возвращении оных в дома.
В день Чудотворца Николая (6 декабря) молебен служили по всем станичным избам [162] с особенным обрядом. На стол ставили большую чашу вина и вокруг четыре подсвечника со свечами. Когда Священник с причетом начинали величание Угодника, четыре старика брали чашу и, припевая величание, качали оную над свечами. По окончании молебна подносили чашу попу, потом пили из нее старики и другие поочередно. Пирование на Николин день продолжалось по целой неделе.
Примечания
1. Тот самый, который уговорил Калмыцкого Хана Дундук-Омбо возвратиться с Кубани на Волгу.
2. Пленные Турчанки и Татарки употреблялись для услуг; и теперь старообычные старушки называют горничных ясырками.
3. Сыну которого обязан я многими любопытными сведениями о Донском быте.
4. До 1754 года Старшины избирались и сменялись народом без отношения к высшему Правительству; с его же года избранные Старшины подтверждались в своем звании Военной Коллегией.
5. В сем периоде городки назывались уже Станицами.
6. Трость с серебряным набалдашником, и доныне употребляемая во время церемониалов Станичными Атаманами и их Есаульцами.
|
