: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

 

 

Трагедия полководца

Маршал Ней в 1815 году

«Что за человек! Что за солдат! Что за сорвиголова!»

Наполеон о маршале Нее.

 

 

ГЛАВА 3.

Суд над Неем в палате пэров. –
Смерть. 1815.

(продолжение)

III


Предварительное заседание палаты пэров 4 декабря началось в 9 часов утра в совещательной комнате для решения некоторых организационных вопросов, в том числе необходимость определиться в количестве голосов для принятия решений. В этой связи пэры обратились к статье 8-й постановления от 12 ноября, которая гласила: «Придерживаться правилам, предписанным особым судам». Следовательно, необходимо было сослаться на статью 582-ю Следственного кодекса по уголовному делу, который определял большинство как 5 голосов против 3-х. Один из пэров предложил, что необходимо принять решение более благоприятное для подсудимого.
После обсуждения, 141 голос высказался за первое предложение и 14 голосов – за простое большинство. Тогда неожиданно для всех было высказано мнение Порше де Ришбурга, который был приглашен палатой быть в роли политического жюри, давая по существу и по форме правила, в которых она нуждалась. Согласно записям секретаря Коши, написанные карандашом, Ришбург произнес:
- Ни одна эпоха не представляет нам факты такого процесса… Король в бегстве и, чтобы возвратиться, вынужден умолять державы… Король сам понял необходимость смягчающих обстоятельств, когда заявил в одной из своих прокламаций, что есть периоды, когда даже самые чистые намерения не достаточны для руководства!
Ришбург считал, что поведение маршала заслуживает определенного снисхождения. Продолжая свою речь, Ришбург задался вопросом, а была ли такая уж необходимость делать из палаты пэров Верховный суд.
- Обвинители, судьи, - произнес он уже среди ропота, - где была власть, которая вас реформировала?
Президент палаты, выведенный из терпения словами Ришбурга, пытался прервать его, воскликнув:
- Что вы предлагаете? Что вы хотите? Говорите по существу вопроса!
Однако Ришбург продолжал:
- Нельзя не испытывать боль, говоря, что вы отвергаете все правила. Даже самые неосведомленные достаточно хорошо знают, что можно довольствоваться статьей 14-й Хартии.
- Ваши выводы? - вновь обратился к выступающему канцлер Дамбре.
- Вот они: палата имеет право устанавливать порядок, который она желает, как по существу, так и по форме; король не может, в силу особенности статьи 14-й Хартии, устанавливать законы; Процессуальный кодекс, который вы нарушаете, - также священен, как и Уголовный кодекс72.
В конце своего выступления Ришбург просил палату пэров по справедливости рассмотреть дело маршала Нея и принять во внимание все смягчающие обстоятельства1.
Президент Дамбре предложил отклонить выводы Ришбурга и не включать их в повестку дня. Большинство пэров поддержало мнение канцлера.
Основное заседание открылось в 10.30. Сначала приступили к поименной перекличке присутствующих пэров, после чего стали заслушивать свидетелей, количество которых составляло 38 человек. Свидетели, среди которых находился бывший военный министр Франции маршал Даву и от имени которого была подписана известная всем Парижская конвенция от 3 июля, расположились на сиденьях, расположенных ниже места президента палаты. Среди свидетелей находилась одна женщина – госпожа Мори, единственная роль которой заключалась в том, чтобы заявить, будто бы она слышала, как маршал Ней сказал графу Боньяно в марте: «Вы очень счастливы, что не имеете положения. Вы не обязаны вступать в сделку с вашими обязанностями. Я поздравлял себя с тем, что вынудил Императора отречься; сегодня ему надо служить!»73. Эти слова не были опровергнуты Неем, хотя он и не мог вспомнить, что говорил их итальянскому графу.
После оглашения списка свидетелей и удостоверения их личности, маршал Ней встал и произнес, что он готов ответить на все обвинения, брошенные в его адрес, используя для этого все средства, в том числе извлечения из статьи 12-й Конвенции от 3 июля 1815 года и положения соглашения от 20 ноября. Таким образом, маршал дал всем понять, на чем держится его основная защита.
Вопросы Нею задавал канцлер Дамбре, проявляя при этом большое нетерпение. Он касался главным образом приказов маршала Сульта от 6 марта, визитов Нея к герцогу Беррийскому, к военному министру и к королю 7 марта. Относительно аудиенции у короля Ней заявил: «Мне сказали, что в тот момент Его Величество был болен и поэтому я не мог увидеться с ним. Я настаивал и, в конце концов, предстал перед ним. Я спросил у него, не имеет ли он каких-либо особых предписаний ко мне. Он никоим образом не выказывал никакого расположения к военным. По поводу того, что я сказал ему, что привезу Бонапарта в железной клетке и что я расстреляю, разорву его на тысячу кусков, я не помню, чтобы говорил об этом! Я сказал, что его (Бонапарта – С.З.) предприятие было настолько сумасбродное, что если бы он был захвачен, то заслуживал бы быть посаженным в железную клетку. Между тем, если б я об этом и говорил, то это была непростительная глупость, однако это доказывало только то, что я желал служить королю».
Правда, герцог Дюрас, выступая некоторое время спустя, как свидетель, заявил:
- Целуя руку, которую соизволил ему протянуть король2, он (Ней – С.З.) сказал Его величеству, что если он захватит Бонапарта, то привезет его в железной клетке.
На это маршал возразил:
- Он (Бонапарт – С.З.) заслуживал бы быть привезенным в железной клетке.
Однако другой свидетель, принц де Пуа, по его словам присутствовавший во время аудиенции маршала и короля в Тюильри 7 марта, утверждал, что слышал следующее обещание Нея: «Сир, я очень надеюсь привезти его в железной клетке». Так или иначе, но слова были произнесены, и в свою защиту Ней только и мог сказать, что «это была непростительная глупость».
Президент Дамбре после этого вновь обратил свое внимание на приказы Сульта, на выполнение их маршалом, а затем на неблаговидные действия Нея в ночь на 14 марта. Маршал рассказал о прибытии эмиссаров от Бонапарта как он это сделал во время первых допросов в «Консьержери»; он говорил о письме, написанном Бертраном и о том, что это послание было сожжено вместе с письмом от Наполеона.
- Следовательно, вы получили письмо от Бонапарта? – был задан вопрос.
- Позднейшие письма, написанные в период с 14 марта и до битвы при Ватерлоо, - ответил Ней.
Кто сжег их? Конечно же, супруга Нея.
- Простительно, - сказал Ней, - несчастной женщине из боязни скомпрометировать своего мужа сжечь эти бумаги.
Обратившись к известной прокламации в Лон-ле-Сонье, маршал сказал:
- Эта прокламация датирована 13-м (марта – С.З.) и не была подписана. Подпись, поставленная под ней, - ложна. Я никогда не подписывался: князь Москворецкий. Она появилась прежде, чем я прочитал; я зачитал прокламацию только от 14-го3.
Ней добавил, что спросил мнение генералов Бурмона и Лекурба, и они не осудили ее.
Затем маршал дал свои объяснения по тем приказам, которые он отдал 14 марта: он запретил преследовать Генетье и других противников его действий, хотя и приказал арестовать несколько офицеров и служащих; он напомнил, что писал в Лон-ле-Сонье маркизу Волшьеру, префекту Верхней Соны, чтобы тот поддерживал спокойствие на улицах и уважал как самих граждан, так и их имущество…
Показания маршала были прерваны, чтобы дать возможность выступить свидетелям.
Граф де Сэй (Scey), бывший префект департамента Ду, утверждал, что 10 марта маршал Ней произносил пылкие слова, направленные против Бонапарта. Граф Виллар-Таверне, полковник Национальной гвардии департамента Юра, заявил, что слышал, как генерал Лекурб, передавая слова маршала, сказал 15 марта Полиньи, что все было заранее устроено и что капитуляция войск перед Наполеоном не является детской игрой.
Ней встал и раздраженно заметил, что слова «все было заранее устроено» относились к эмиссарам Бонапарта, которые уверили его в том, что все делается в полном согласии с Австрией.
Граф Таверне, продолжая свою речь, добавил, ссылаясь на генерала Лекурба, что маршал разделил войска на небольшие группы, чтобы лучше совершить измену. «Если бы я командовал, - передал слова Лекурба Таверне, - все было бы по-другому. Делают из солдата то, что хотят!»
Ней вновь вскочил со своего места и заявил, что слова генерала Лекурба имеют столь же мало правды, как и слова свидетеля. Маршал заметил, что войска были на марше, согласно приказам военного министра и находились под руководством генерала Бурмона, добавив, что у него почти не было патронов и мало артиллерии, и что его люди уже были обработаны эмиссарами Бонапарта74.4
Мы подошли к одной из самых драматической, можно даже сказать, определяющей части всего судебного процесса, - показаниям генерала Бурмона и дискуссии между ним и маршалом Неем. Эта дискуссия особенно волновала судей и всю аудиторию, и от нее, возможно, в огромной степени зависела судьба герцога Эльхингенского.

Луи-Август-Виктор, граф Бурмон, родившийся в замке Бурмон в Анжу 2 сентября 1773 года, начал свою военную карьеру в 1788 году в рядах гвардии. Во время революции 1789 года он эмигрировал из страны, стал адъютантом принца Конде и в этой должности участвовал в кампании 1793-1794 гг.; после этого участвовал в военных действиях в Вандее, где получил должность начальника штаба. После миссии в Лондон, он возвратился в Бретань в чине бригадного генерала и отличился в боях у Сомюра. Позже, как и большинство шуанов, подчинился законам Республики, женился на девице Бекдельевр, происходившей из старой вандейской семьи. Пытался сблизиться с Первым консулом Наполеоном Бонапартом, но, будучи обвинен в участии в некоторых заговорах, был заключен в Тампль, а затем находился в тюрьмах Дижона и Безансона. Совершил побег и укрылся в Португалии. В 1808 году Бурмон возвратился во Францию и вступил во французскую армию; сделался полковником в неаполитанской армии и даже вошел в штаб-квартиру принца Евгения Богарне. Вместе с вице-королем Евгением участвовал в Русской кампании 1812 года, где отличился. В кампании 1813 года также отличился, а во время военных действий во Франции в 1814 году покрыл себя славой при обороне Ножан-сюр-Сена. После отречения Наполеона, присягнул Бурбонам и стал командующим 6-м военным округом. 5 марта 1815 года он узнал о высадке Наполеона из телеграммы генерала Мерме, командующего войсками в Лон-ле-Сонье. 8 марта он получил приказ военного министра Сульта доставить в Лион первые два батальона из каждого пехотного полка и три эскадрона из кавалерийских полков. Он должен был получить, впрочем, и другие инструкции от Монсеньора, брата короля, а также герцога Беррийского. Это не указывало – касательно военной стороны вопроса – единства взглядов и управления. Бурмон направил часть своих войск в Лион и стал ждать. 9 марта во время первой встречи, Ней сказал ему, что герцог Беррийский не прибудет, что возвращение Бонапарта явилось самой неприятной вещью и необходимо как можно быстрее выйти ему навстречу и сразиться. У маршала в распоряжении было 11 батальонов пехоты, 11 кавалерийских эскадронов и десять орудий, которые не были укомплектованы в полном объеме всем необходимым. 13 марта стало известно, что 76-й полк, оставленный в Бурке (Бурк-ан-Брес), перешел на сторону Бонапарта, и вслед за этим пришло известие о восстании в Шалоне. 14 марта маршал Ней, в подчинении у которого оставались части Бурмона и Лекурба, отдал приказ собрать войска.
- После этого нам было сказано, – заявил Бурмон в своих показаниях, - о невозможности дальнейшего правления короля, что все кончено и король оставил Париж, что все было заранее сговорено, и он (маршал Ней – С.З.) собирается зачитать войскам прокламацию, лежавшую на столе и написанную от руки. Монсеньор маршал спросил мое мнение об этой прокламации5. Я заметил ему, что ничто не может позволить идти против короля; что даже если есть основания полагать, что правительтсво не удержиться, не стоит ввергать Францию в безумство, которое повредит ей и которое будет причиной смерти его самого, возможно, первым. Я говорил, наконец, ему все, что пришло мне в голову, чтобы заставить отказаться от намерения, завладевшего им. Генерал Лекурб, мной уведомленный, прибыл и заявил, как и я, что не последует за ним к Бонапарту, что король делал ему только добро и у него, впрочем, есть понятие чести»6.
После некоторой паузы, Бурмон добавил:
- Маршал мне сказал, что войска желают императора, что я должен был в этом убедиться, заметив, с какой легкостью они присоединялись к нему в Гренобле, Лионе… Генерал Лекурб оставался вместе со мной во мнении, что необходимо оставаться верным королю и не читать прокламацию. Мы высказали наше мнение маршалу Нею, однако он не принял их (с нами не консультировался, не последовал за нами).
По словам Бурмона, командиры корпусов ручались Нею, что он может положиться на них и на войска, если маршал сделает первый выстрел; что он, Бурмон, был готов сражаться7, однако измена Нея увлекла все корпуса 6-го округа; что унтер-офицеры и солдаты одобрили прокламацию почти единогласно.
- Наибольшее количество офицеров, - произнес Бурмон, - и, главным образом, высших офицеров выказали противоположные чувства8.
Бурмон закончил свое первое показание, утверждая, что генерал Лекурб и он тотчас же отправились в Париж, «чтобы отчитаться королю о том, что произошло только что». Таково было свидетельство Бурмона, которое он дал в Лилле75.

Прежде, чем представить то, что заявил Бурмон уже в палате пэров и реакцию Нея на его выступление, ознакомим читателя с рассказом свидетеля, не участвовавшего в процессе. Это – Барант.
Вот, что ему сообщил Бурмон в конце 1815 года, через несколько дней после процесса: в ночь на 14 марта Ней призвал Бурмона и Лекурба к себе, чтобы посоветоваться с ними.
«Мы не имели никаких новостей из Парижа, - пишет Барант. – Бонапарт находился в Лионе. Он информировал маршала, что король покинул Париж. Солдаты, по-видимому, не были настроены к делу короля. Маршал и оба генерала не видели возможности сопротивляться и решили с обоюдного согласия подчиниться Императору. Войска были собраны, прокламация Нея была оглашена, трехцветная кокарда была вновь приклеплена. Все кричали «Да здравствует Император!» Все закончилось. Несколько часов спустя из Парижа прибыла почта. Г. де Бурмон узнал, что король не уехал, что королевское дело не было безнадежно и намеревался защищать его. Очень сожалея о решении, которое принял, он сел в коляску и, ничего не сказав маршалу, поспешно отправился в Париж».

18 марта в шесть часов утра, замечает Барант далее, Бурмон прибыл в Тюильри, попросил о встрече с королем и предстал перед Людовиком XVIII. Он сообщил об измене маршала Нея. Король был поражен и увидел в этом знак, говорящий о его проигрыше. Бурмон предложил тогда королю выйти навстречу Бонапарту и атаковать его, однако это предложение генерала не произвело на монарха никакого впечатления. «Скажите это моему брату (граф д’Артуа – С.З.), - произнес Людовик XVIII. – Именно он занимается военными диспозициями». Бурмон побежал к Монсеньору и обнаружил там только «беспорядочное бегство, ничтожный ужас, смешанный с чванством». На предложение Бурмона организовать отпор узурпатору, ему ответили, что его проект будет рассмотрен, и предложили ему отдохнуть.
«У г. де Бурмона, - продолжает свое повествование Барант, - было достаточно разума, чтобы увидеть, что все потеряно и ничего нельзя сделать. Он пошел спать… через два дня прибыл Наполеон. Он предстал перед ним как его сторонник и просил принять на службу»76.

Возникает вполне закономерный вопрос: почему Бурмон не поведал суду обо всем этом перед палатой пэров? Нетрудно догадаться, что он пришел на процесс не с благими намерениями, но с четкими обвинениями в адрес Нея9. Он решил еще больше увеличивать измену, в которой он уже упрекал маршала в своих показаниях, данных в Лилле. Он забудет о том, что, несмотря на то, что Ней покинул короля и перешел на сторону Наполеона, маршал не покинул свою страну, возвратился в ряды армии и сражался с врагами у Ватерлоо, подвергая много раз свою жизнь смертельной опасности. Для Бурмона это будет мелочью в сравнении с отказом Нея поддерживать безнадежное дело Бурбонов.
Бурмон же, напротив, получив от Наполеона командование дивизией (несмотря на явное нежелание это делать со стороны военного министра маршала Даву), покинул его и перебежал на сторону врага накануне сражения у Линьи10, присоединившись к Людовику XVIII.
«Был ли вправе Бурмон обвинять Нея в измене? Умело ли он это делал?» – задается вопросом Вельшингер. И следом отвечает: «Да, скажут его защитники, так как он спасал свое лицо и свою репутацию, неустрашимо атакуя своего противника. Нет, скажут современники и беспристрастные судьи, так как не было ничего более тягостного, чем его неискреннее и колеблющееся положение во время суда. Ошибка, которую он совершил, и изменчивость его взглядов были куда серьезнее, нежели ошибка и непостоянство Нея»77.
От себя добавим: организовав этот процесс, Бурбоны еще больше упали в глазах французов и армии; отнесясь с умеренностью к своим жертвам, и, прежде всего, к Нею, Людовик XVIII и его окружение укрепили бы свою власть в стране и способствовали поднятию своего авторитета.
Публицисты Жермен, Саррю и Б. Сен-Эдм в своих работах78 отнеслись к генералу Бурмону очень сурово, сказав, что презрение масс обесчестит его имя. Они утверждали, будто Бурмон, перебежав на сторону врага, передал ему планы Наполеона. Граф Шарль Бурмон, сын генерала, в 1840 году протестовал против этого, явно преувеличенного суждения, и просил биографов вставить его ответ вместе с их очерком о генерале Бурмоне, что они и сделали.
Вот разъяснения и оправдания, которые сын давал относительно поведения отца. Он воспроизводит версию г. де Баранта, то есть с момента отправления Бурмона в Париж, его встречи с королем 18 марта, к тому же, его стенания не совсем понятны.

«Мне остается только стонать от несчастий моей страны, - говорил он генералу Десолю, - и я остаюсь здесь, так как не понимаю, с какой стороны я могу быть полезен, поскольку Бурбоны оставляют столицу без единого выстрела!»
Он скрывался от преследования со стороны Бонапарта в течение нескольких дней, после чего вышел из своего тайного убежища и присоединился к узурпатору.
«Когда граф Бурмон увидел, как все принцы дома Бурбонов постепенно оставили французскую территорию и вложили шпагу в ножны, он, чьи услуги были отклонены королем, пришел к выводу, что у него нет силы поднять дело, в котором все принцы королевского дома отчаялись».

Не то ли говорил в отношении себя маршал Ней?..

Перед угрозами вторжения врага, которые говорили о том, чтобы расчленить Францию, Бурмон не смог сдержаться. «Это было средство встать под знамена армии людям, которые желали независимости своей страны. С этого момента граф Бурмон мог проявить себя на посту».

Не то ли сделал маршал Ней?..
Однако вскоре сходство между ними закончилось. Ней будет сражаться под Ватерлоо до последнего часа, Бурмон же бросит свои войска во время боя.
Как же оправдывается такое поведение?

Тем фактом, говорит сын Бурмона, что Добавочный акт (l'Acte additionnel) статьей 67-й изгнал Бурбонов. Итак, несмотря на одобрение империи, Бурмон остался верен Бурбонам. Поэтому, сокрушался Бурмон, вынужденный возобновить военную службу, он, тем не менее, рассчитывал на свою отставку. Король являлся союзником европейских держав в войне против Наполеона, следовательно, думал Бурмон, сражаться против них, - значило идти против Людовика XVIII.
«Он не мог решиться, - продолжает обелять своего отца Шарль Бурмон, - повернуть оружие против короля, которое он взял единственно против иноземцев. Он укрепляется в своем намерение оставить армию, если его отставка не будет принята».

От себя скажем: неужели Бурмон серьезно думал, что его отставка будет принята в тот момент, когда назревала война? И к тому же, стоило ли добиваться должности в армии только для того, чтобы тут же надеяться на отставку? Куда честнее было бы либо примкнуть к королю, или отойти от дел и занять выжидательную позицию, как это сделали многие.

Чтобы там ни было, генерал Бурмон, по словам сына, думает действовать с осторожностью в ожидании того момента, когда армия не окажется достаточно близко к границе, чтобы путь к бегству был менее опасным и длинным. Затем, когда его отставка не была, естественно, принята, у него возникает другая мысль. Он намекает на свои старые раны и просит разрешение отправиться на воды, чтобы поправить здоровье…

Странное решение (а для Наполеона и вообще неожиданное) высшего офицера накануне военных действий подавать подобное ходатайство! А посему, эта просьба была отклонена. То, что произошло потом – известно: накануне битвы у Линьи Бурмон решается на дезертирство (другое слово к данному поступку не подберешь); он оставляет командование дивизией генералу Юло и пишет генералу Жерару, что покидает армию вместе с полковником Клуэ11, эскадронным командиром Виллутреем и капитанами Дандинье, Жюланом и Сурда.
Известие об этом бегстве быстро распространилось по 4-му корпусу и, по словам Тьера, произвело «чрезвычайное раздражение… оно явилось причиной недоверия к командирам…»12. Бурмон, сбежавший утром 15 июня, прибывает в середине дня в штаб-квартиру Блюхера.

По словам Бурмона-сына, отец предстал перед прусским военачальником, окруженный своим штабом. Блюхер «спросил его о причине оставления французской армии. – «Присоединиться к королю», - ответил генерал. Не задавая больше вопросов, Блюхер продолжил свой путь, отдав приказ одному из своих офицеров сопровождать генерала до Алоста, где он нашел графа де Семаля, который предоставил ему средства, чтобы отправиться в Гент».
Пытаясь выгородить своего отца и представить это «преступление» не как измену и дезертирство, Шарль Бурмон замечает в своей оправдательной записке, что отец оставил французскую армию прежде, чем она пересекла границу. «Следовательно, - подытоживает сын, - он не бросил армию в присутствии неприятеля».

«Это оправдание, - справедливо замечает Вельшингер, - есть не что иное, как удивительная казуистика… Но почему те, кто извинял подобный акт, были суровы по отношению к Нею, который не только не бежал перед иностранными армиями, но героически дрался с ними до последней минуты? И как Бурмон с такой серьезной виной на совести, смог предстать перед палатой пэров, чтобы обвинять героя, подавшему ему пример верности воинскому долгу?»79.
В свое оправдание генерал Бурмон приводил следующие слова: «Я не мог сражаться ради упрочения правительства, отвергаемого моими родственниками и почти всеми владельцами моей провинции. Я не хотел способствовать тому, чтобы во Франции установился кровавый деспотизм, который погубил бы мою страну»80.
Объяснение более чем странное, учитывая поведение Бурмона до бегства, а также ситуацию, когда он совершил свое дезертирство!
В своем письме командующему 4-м армейским корпусом генералу Жерару, Бурмон писал: «Меня вы не увидите в рядах иноземцев. Они не получат от меня никаких сведений, способных повредить французской армии…»81.
Это были жалкие извинения, учитывая последующие события. Генерал Жерар, с трудом приведя свои войска к спокойствию, вечером 15 июня, в Шарлеруа, заявил перед солдатами, что генерал Бурмон и полковник Клуэ перебежали в стан врага и будут судимы в соответствии с законами. «Ничто не может поколебать, - сказал он, - добрый дух и пыл армии. Она рассматривает как счастливое событие дезертирство немногочисленных предателей, скинувших таким образом маску»13.
Стоит отметить одну немаловажную деталь: Бурмон совершенно не имел планов и намерений Наполеона о предстоящих передвижениях, способных помочь союзникам расскрыть операции французской армии; в этом смысле он, так сказать, сдержал слово, данное в письме к Жерару14. Однако ему это, по словам Вельшингера, «совсем не мешает оставаться более виновным, чем Ней. Первый так и остался предателем, другой умер как маршал Франции». И заключает: «Такова справедливость людей!»82.
Когда Ней отвечал на вопросы, он сказал, что Бурмон и Лекурб были его сообщниками. На эти слова Бурмон заявил:
- Я воздерживался обвинять подсудимого. Меня удерживало сострадание, которое связывает единственно большое несчастье, но сегодня, атакуя меня и давая показания, будто я одобрял его поведение и его прокламацию, я собираюсь дать объяснения с наибольшими подробностями. Когда подобные утверждения затрагивают мою честь, я буду говорить!..15
И следом Бурмон напомнил судьям, что 13 марта барон Капель прибыл сообщить им о мятеже в Бурке; что маршал казался очень взволнованным, однако вместе с ними упорно продолжал искренне проявлять приверженность к королю. По словам Бурмона, утром 14-го Ней сказал ему:
- Итак, мой дорогой генерал, вы прочитали прокламации, распространяемые императором? Они хорошо сделаны. Что вы думаете об этом?
Бурмон ответил, что там есть выражения, такие как «победа двинется ускоренным маршем», которые неминуемо воздействовали бы на сознание солдат.
- Вы удивлены, - добавил маршал, - что армия разделяет движение вперед?.. Мы не можем сделать ничего лучшего, как идти к Бонапарту.
Бурмон уверял всех присутствующих, что он был и оставался пораженным всем этим. Затем, по его словам, появился Лекурб, с которым маршал говорил в том же духе.
- Короля больше нет в Париже. Если бы он был там, он вынужден был бы удалиться… Пусть он уйдет! Пусть сядет на судно! Несчастлив тот, кто ничего не предпримет против него или кого-нибудь из членов его семьи! Необходимо найти императора!
Бурмон клялся, что решительно воспротивился этому приглашению.
- Он (Наполеон – С.З.) вас примет хорошо, - убеждал Ней. – Впрочем, ваша воля, но Лекурб пойдет с нами.
На это, по словам Бурмона, Лекурб16 ответил отказом и произнес:
- Клянусь, я получал от Бонапарта только дурное отношение, король же был ко мне добр83.
Согласно свидетельству Бурмона, Лекурб заявил, что у него есть честь, и что он не собирается нарушать клятву, данную королю. Ней в ответ заявил, что у него тоже есть понятие чести, и что именно исходя из этого он собирается присоединиться к Наполеону. Затем он ознакомил обоих генералов со своей прокламацией.
- Генерал Лекурб и я, - свидетельствовал Бурмон, - мы всецело выступали против этих суждений. Однако мы полагали, что против нас будут предприняты меры в случае противодействия. Мы считали, впрочем, что влияние маршала на дух войск было огромное. Мы двинулись на плац, чтобы увидеть эффект, произведенный им на войска. Мы были опечалены и подавлены.
Бурмон также сказал, что офицеры с удрученными лицами говорили маршалу: «Это – ужасная акция! Если бы знали, мы не пришли бы сюда». И далее Бурмон заявил суду то, что вывело Нея из равновесия:
- Монсеньор маршал Ней, заранее решив принять сторону Бонапарта, через полчаса после прочтения прокламации надел Большого орла с изображением узурпатора.
Это была ложь, так как на заседании 5 декабря ювелир маршала, господин Кэлсуэ, принеся свою учетную книгу доказал, что Ней взял свои ордена только 25 марта.
Не в силах спокойно слушать эту ложь, Ней вскочил на ноги и прервал Бурмона резким возгласом:
- Господин Бурмон обвиняет меня, чтобы представить свое поведение более невинным. Похоже, он подготовил это обвинение несколько месяцев назад, в Лилле. Он надеялся, что мы больше не встретимся лицом к лицу. Он думал, что со мной также быстро расправятся, как с Лабедуайером. Я не обладаю ораторским искусством, я не оратор, но я привожу непосредственно факт…
Те, кто слышали это, испытали дрожь. В одно мгновение роли поменялись: из обвиняемого маршал превратился в обвинителя.
Подняв руку, Ней добавил:
- Это несчастье для меня, что генерала Лекурба нет более, но я призову его в свидетели в другом месте. Я обращусь против этих свидетельств перед судом более высоким, перед Богом, который всех нас слышит, перед Богом, который нас рассудит – вас и меня, господин Бурмон!..
Затем, окинув взглядом аудиторию, Ней произнес:
- Здесь господин Бурмон меня бьет. Там – мы оба будем судимы!
Весь зал был потрясен, а Бурмон побледнел.
Не давая никому перевести дух, маршал продолжил:
- Я склонил голову над этой роковой прокламацией, в то время как они (Бурмон и Лекурб – С.З.) прислонились к камину. Я попросил генерала Бурмона, как человека чести, высказаться, что он об этом думает. Бурмон, без каких бы то ни было предварительных рассуждений, взял прокламацию, прочитал и сказал, что абсолютно с ней согласен. Он передал ее Лекурбу. Лекурб прочитал ее и возвратил Бурмону, ничего не сказав, ни слова протеста. Бурмон предложил прочитать прокламацию перед войсками. Никто не сказал: «Куда вы идете? Что вы делаете? Вы рискуете вашей честью и вашей репутацией ради гибельного дела!»
Ней повернулся к Бурмону:
- Я не нуждался, господин Бурмон, в ваших советах, так как только я один несу ответственность. Я просил совета людей, которым я верил, к которым был издавна привязан, и которые должны были решительно сказать мне: «Вы неправы!» Вместо этого вы увлекли меня, бросив в пропасть!..
Ней повторил, что именно Бурмон приказал собрать войска, чтобы огласить прокламацию:
- У него было два часа на размышление. Если он считал мое поведение преступным, не обязан ли он меня арестовать? Я был один. Рядом со мной не было ни одного человека, ни одной верховой лошади, чтобы мне скрыться. Он удалился и укрылся у маркиза де Вольшьера…
Каждое слово Нея, произнесенное твердым и громким голосом, явилось пощечиной Бурмону, который постепенно терял всякое хладнокровие. «Среди врагов Нея, - замечает Вельшингер, - было полнейшее смятение»84.
Президент палаты пэров принял слова Нея и спросил Бурмона:
- Кто отдал приказ собрать войска?
- Это был я, - ответил Бурмон, - но устные приказы поступили от маршала...
- Он собрал войска, - прервал Ней генерала, - после того, как просмотрел прокламацию.
- В 11 часов, - уточнил Бурмон.
Затем Дамбре задал свидетелю вопрос, который был у многих на губах:
- Каким образом получилось, что не одобрив поведение монсеньора маршала, вы последовали за ним к месту событий, зная, что он намерен там делать?
- Я хотел увидеть, - произнес Бурмон, - какой эффект произведет эта прокламация, увидеть, будет ли какая-либо оппозиция среди войск курсу маршала.
- Предпринимали ли вы какие-либо меры, - спросил Дамбре, - чтобы вызвать такую оппозицию?
- Я не имел на это время, - неуверенно ответил Бурмон.
Весьма странный ответ свидетеля, если учесть, что в распоряжении генерала было целых два часа, чтобы организовать отпор курсу Нея, не говоря уже о том, чтобы арестовать его как мятежника.
Когда Бурмон заявил, что единственным способом остановить Нея – было застрелить его, подсудимый вскочил и воскликнул:
- Вы оказали бы мне большую услугу! Быть может, это был ваш долг!
Этот крик боли и упрека произвел сильнейшее впечатление на присутствующих, по рядам которых прокатилась волна оживления.
Бурмон, очень взволнованный, продолжал оправдывать свое поведение:
- Говорили, что я хотел присоединиться к королю, поэтому я опасался быть арестованным. Моей целью было уехать, чтобы отчитаться обо всем перед Его величеством. При первом удобном случае я удалился и поспешил в Париж к Его величеству. Я прибыл в Париж 18-го и с преданностью сообщил королю о том, свидетелем чего я был.
Правда, говоря обо всем этом, Бурмон забывает упомянуть о том, что через несколько дней после аудиенции у короля, он предложил свои услуги Наполеону и получил командование дивизией в корпусе генерала Жерара.
Бурмон вновь возобновил свою историю о том, что Ней надел ордена «узурпатора» вскоре после прочтения императорской прокламации, на что Ней с гневом произнес:
- Господин Бурмон говорит, что в Лон-ле-Сонье у меня был орденский знак с изображением Наполеона. Это неправда. Вплоть до Парижа я носил ордена короля.
И, обращаясь к Бурмону, маршал воскликнул:
- Ты хочешь изобразить меня жалким негодяем? Ты хочешь показать всем, что я привез их из Парижа с определенным намерением предать короля? Я не понимаю, как может умный человек использовать такие жалкие и низкие методы против меня…
Гневные слова Нея произвели такое впечатление на суд, что прокурор Беллар решил сгладить ситуацию, потребовав, чтобы канцлер Дамбре допросил подсудимого, нет ли у маршала к Бурмону личных мотивов:
- Есть ли какие-либо неприязненные чувства между свидетелем и подсудимым? – откликаясь на просьбу прокурора, задал свой вопрос Дамбре.
- Никаких! – ответил Ней.
Тогда Дамбре спросил у маршала, продолжал ли Бурмон находиться в рядах войск и нести службу.
- Он последовал за колонной, - сказал маршал, - а потом сбежал… Я не знаю, был ли это стыд или какое-либо другое чувство, я не могу объяснить, но факт таков, что он содействовал тому, чтобы подтолкнуть меня к измене.
Адвокат Беррье обратился к свидетелю:
- Господин генерал, можно спросить вас из простого любопытства: присутствовали ли вы на банкете вечером 14 марта в Лон-ле-Сонье?
- Да, - ответил Бурмон, - но я сделал это с одной целью – отвести подозрения и избежать ареста. Маршал был обеспокоен мной. Он часто присылал офицеров, чтобы узнать, какую сторону я собираюсь принять.
- Я никого не арестовал, кем бы он ни был, - воскликнул Ней. – Я предоставил всем свободу действия. Вы не возражали мне. Никто этого не делал. Вы имели независимое командование. Вы могли бы меня арестовать, пожелай вы это, и вы бы, без сомнения, поступили бы правильно! Старшие офицеры пришли отужинать со мной. Я был не в настроении. Бурмон был там и если он говорит правду, он скажет, что все были веселы. Вы помните. Вы были там. Почему вы были в таком радостном настроении?
Под напором решительных слов Нея Бурмон все больше нервничал и терял присутствие духа. Желая разрядить обстановку, Дамбре спросил свидетеля, какими силами император Наполеон располагал в Лионе 13 марта накануне мятежа в Лон-ле-Сонье.
- Пятью тысячами человек, - ответил Бурмон.
- Почему свидетель обманывает? – тотчас же воскликнул Ней. – Почему он намеренно искажает факты? Он прекрасно знает, все знают, что он (Наполеон – С.З.) имел 14 тысяч человек, не считая солдат, которые шли к нему со всех сторон и офицеров на половинном жалованье. Он (Бурмон – С.З.) знает, что это правда! Я уже видел неизбежность гражданской войны. Необходимо было пройти по шестидесяти тысячам трупов французов!
Дамбре задал следующий вопрос свидетелю:
- Верили ли вы, что маршал мог оказать какое-либо сопротивление войкам Наполеона?
- Все зависело от первого шага, - ответил Бурмон. – Если бы маршал взял ружье и сделал первый выстрел, несомненно, его пример был бы решающим, так как в армии нет человека с таким огромным влиянием на солдат (чем Ней – С.З.). Тем не менее, я не смею утверждать, что он был бы победителем.
При этих словах Ней вновь вскочил с места:
- Что? Вы могли бы выйти из Лон-ле-Сонье и объявить войскам, что вы действуете в поддержку короля? Вы сделали бы это? Я считаю, что вы не имеете ни достаточной твердости, ни достаточного таланта!
Никогда свидетель не выглядел таким беспомощным и жалким!
Вслед за Неем встал адвокат Дюпен и обратился к Бурмону:
- Монсеньор маршал дал вам прочитать прокламацию только один раз?
- Она была прочитана дважды, - ответил свидетель.
И вновь Бурмон противоречил сам себе, так как во время допроса в Лилле он заявил, что не читал прокламацию и не выражал свое мнение.
- Я хочу знать, - продолжал Дюпен, - когда она была прочитана второй раз, вы знали о том, что собирался делать маршал?
- Без сомнения.
- Предпринимали ли вы какие-либо шаги к предупреждению того воздействия, которое она могла оказать?
- У меня не было для этого времени.
- Откуда вы знали, что войска будут поддерживать короля?
Замявшись и заикаясь, Бурмон пролепетал:
- Я… я не могу ответить.
В свою очередь, барон Сегюйе спросил Бурмона:
- Почему вы не арестовали эмиссаров Бонапарта?
- Я не знал о их прибытии, - ответил свидетель, - пока меня об этом не уведомил маршал.
Адвокат Беррье вновь встал и задал очередной вопрос:
- Какое воздействие произвела прокламация на войска?
- Солдаты кричали «Да здравствует Император!» Офицеры находились в оцепенении…
- А господин Бурмон, - продолжал Беррье, - кричал «Да здравствует король!?»
Бурмон еще больше сконфузился, а по рядам пэров прошла волна возмущения, послышался ропот. Граф Моле в бешенстве вскочил со своего места:
- Вопрос абсолютно неуместен! Генерал не обвиняемый. Прошу ограничить вопросы законными рамками!
Кто-то из рядов пэров, желая протянуть руку помощи свидетелю, выкрикнул:
- А я прошу вас, господин президент, прекратить эти персоналии и прошу соблюдать процедуру!
Генерал Бурмон не знал, да и не смог бы ответить на вопрос, поставленный адвокатом Беррье. Он стоял жалкий и беспомощный. Генеральный прокурор, желая хоть как-то помочь главному свидетелю выпутаться из неприятных ситуаций, приложил максимум усилий, чтобы ограничить в действиях защиту маршала. Он постоянно вскакивал со своего места и повторял свою излюбленную фразу: «Не надо до бесконечности затягивать дебаты!»
Далее обвинение предложило пэрам выслушать показания умершего генерала Лекурба, которые он дал 23 октября 1815 года следователю Клиэ, и которые часто упоминались во время заседания. По словам Лекурба, он был поражен высадкой Бонапарта и тем, как народ и армия принимали его; подытоживая сказанное, генерал заявил: «Я не могу гарантировать, что маршал Ней со своими войсками мог остановить этот поток. Я считаю, что у него не было много времени».
Говоря о событиях в Лон-ле-Сонье, Лекурб заявил: «Утром 13 марта маршал Ней позвал нас, генерала Бурмона и меня, к себе. Он сообщил нам о своих планах, зачитал прокламацию, которую предполагал огласить перед войсками и которую все уже знают. Он нам обрисовал ситуацию: не следует больше колебаться, что Лион открыл свои ворота, что все департаменты присоединились к Бонапарту, и что мы подвергнемся опасностям со стороны войск, если не перейдем на сторону Бонапарта. В самом деле, в ночь с 12-го на 13 марта в Лон-ле-Сонье произошли сильные волнения. Однако я остался бы против, если бы маршал Ней спровоцировал войска на мятеж. Факт, что накануне он признавался нам, Бурмону и мне, в наилучших намерениях к королю. Генерал Бурмон и я высказали ему соображения в связи с такой переменой. Тогда маршал пытался убедить нас, что это единственное, что следует принять, и ничто не помешает Бонапарту двигаться к Парижу».
На вопрос следователя, мог ли Ней эффективно противодействовать движению Бонапарта, Лекурб решительно ответил: «Нет».
На вопрос, присутствовал ли Лекурб при оглашении прокламации войскам, генерал ответил: «Да. Я не мог уклониться, так же как и генерал Бурмон, от присутствия на смотре войск. Они были возбуждены до такой степени, что было опасно не делать этого».
На вопрос: «Сохранили бы войска верность королю, не прочитай Ней прокламацию?» генерал Лекурб ответил: «Я не думаю, что сохранили бы. Мы находились так близко к Лиону, что войска не могли не знать, что там произошло».
«Это доказывает, - замечает по этому поводу Вельшингер, - что Монсеньор (брат короля граф д’Артуа – С.З.) и Макдональд должны были удержать Лион. Они не смогли этого, Ней не мог большего. И он имел право сказать на процессе: «Поспешный отъезд Монсеньора и моего боевого товарища Макдональда явился решающим фактором измены в Лон-ле-Сонье»85.
Продолжая отвечать на поставленный вопрос, Лекурб заявил: «Несколько офицеров и даже некоторые малочисленные войска могли еще сопротивляться некоторое время этому потоку, но до того момента, пока с ними не устанавливали контакт другие войска, перешедшие на сторону Бонапарта. После чего они присоединялись к ним!»
Последний вопрос, заданный следователем Лекурбу: «Были ли оппозиционеры и какие действия они предприняли в данных обстоятельствах?» Ответ генерала был коротким: «Оппозиции не было».
Легко заметить разногласия, существующие между этими показаниями и свидетельствами Бурмона. Там, где Лекурб решительно говорит «да» или «нет», Бурмон проявляет колебания. Там, где Лекурб четко утверждает, что произошел тот или иной инцидент, Бурмон говорит: «Я не осмеливаюсь утверждать… я не могу ответить» и т.д.
Показания Лекурба несут в себе больше правды, нежели неуверенные и порой путанные свидетельства Бурмона. Однако именно свидетельствам последнего охотней верила сторона обвинения, так как, в отличие от показаний Лекурба, они не были настроены более благосклонно к маршалу Нею.
Следом шли пять других свидетелей. Первый, маркиз Вольшьер, префект департамента Юра, заявил, что маршал вечером 12 марта сетовал на то, что не имеет возможности тотчас же идти против Бонапарта. Он добавил, что Ней очень сожалел по поводу столь скорого оставления Лиона Наполеону и о пагубных последствиях, которые могли бы произойти. Префект сказал также, что Ней говорил ему о неучтивом отношении, которое он и его супруга получали при дворе; Вольшьер не скрывал, что после оглашения прокламации и перехода Нея на сторону Наполеона, маршал рекомендовал ему поддерживать порядок и не преследовать никого за свои убеждения. Тем не менее, префект засвидетельствовал, что маршал неоднократно говорил ему о своих политических взглядах и носил Большого орла ордена Почетного Легиона. Последнее заявление вызвало очередную бурю возмущения со стороны Нея:
- Вы говорите глупость! - воскликнул он, после чего вновь оспорил эту ложь, теперь уже со стороны префекта: по словам маршала, он виделся с префектом не более 10 минут и носил в тот момент только ордена короля; господин Вольшьер, по словам Нея, плохо видел.
Барон Капелль, бывший префект департамента Эн, а в тот момент префект Ду, дал достаточно пространные показания, которые дали повод к нескольким инцидентам17. Барон Капелль рассказал о своей встрече с маршалом, состоявшейся 13 марта. По его словам, он рекомендовал ему двинуться восстановить королевскую власть в Лионе. Это было не сложно после бегства Монсеньора! Этот префект не сомневался, что швейцарские войска были уже на марше, чтобы защищать дело короля. «Я вспоминаю, - произнес барон, - что идея призвать иностранные войска нам в помощь причинила боль маршалу Нею, и он сказал, что в тот самый день, когда иностранцы вмешаются в наши раздоры, вся Франция будет за Бонапарта». Согласно Капеллю, генерал Бурмон так не думал. «Господин Бурмон, - заявил барон, - был убежден, что больше не осталось средств для защиты королевского дела, кроме вмешательства иностранных войск, и не стоило колебаться призвать их; что каким бы большим ни было это зло, оно предпочтительнее, нежели оставить Францию во власти Бонапарта и его войск, которые отныне стали преторианскими когортами!» И этот префект, который некогда упрекал, вместе с Наполеоном, госпожу де Сталь за ее расположение к Германии и немцам, сказал следующие слова: «Я разделял это убеждение!»18.
Если верить барону, Бурмон остался после оглашения прокламации, надеясь сохранить для короля Безансон, большинство офицеров которого приходили выразить ему заверения в своей верности.
Правда, Бурмон после банкета уехал, и его уже не волновали ни Лон-ле-Сонье, ни Безансон, ни любой другой город.
На достаточно длинное свидетельство Капелля Ней высказался немногословно:
- Мне было бы трудно ответить по каждому пункту свидетелю, который произнес довольно длинные показания и который постоянно гнул свою линию. Я не состязаюсь с тем, кто сильно настроен против меня!
Генерал граф Гривель, как большинство лиц и в особенности как граф де Соран, адъютант Монсеньора, искренне верил в преданность маршала, так как 13-го вечером писал королю, генералу Десолю и графу де Вьоменелю, что Ней готов схватиться с врагом Франции. Однако когда 14 марта на смотре войск он услышал, как Ней зачитывает прокламацию, то был удивлен и возмущен тем, что никто не воспротивился этому.
Майор Генетье, который также не был настроен принимать сторону Наполеона, рассказал о том, что произошло 14 марта, о прочтении прокламации и о восторженном ее принятии всеми солдатами и большинством младших офицеров.
Что касается полковника Клуэ, который также последовал за генералом Гривелем и майором Генетье, он узнал о событиях 14 марта только в Доле. Он сослался на состояние здоровья и получил разрешение выехать к своей семье.
Наконец, маршал Удино констатировал подлинность двух писем маршала Нея, в которых предписывалось предпринять все меры, чтобы противодействовать движению Бонапарта86.
На этом судебное заседание 4 декабря завершилось.
Если говорить об итогах первого дня, то оно было более благоприятно для маршала Нея, чем об этом можно было подумать, и Шарль де Ремюза, резюмируя общее впечатление об этом дне, писал своей матери: «Этот процесс только производит шум и никому не нравится. Многие полагают, что он будет последним, потому что допросы и речь защиты заставляют говорить о многих вещах, о которых стоило бы помолчать. Другие, напротив, надеются, что это – только начало и радуются этому. Между тем, этот процесс, где все так придерживаются справедливости, но так мало самой справедливости, может служить поводом для многих скверных слов!..»87.

Пояснения

1. Порше де Ришбург был одним из семнадцати пэров, которые в окончательном вердикте голосовали за изгнание.
2. «Говорили, - заметил Ней в ответ на заявления других свидетелей, - что когда Его величество протянул мне руку, я не решился ее поцеловать. Я никогда не проявлял колебаний».
3. Была ли эта та прокламация, которая была отослана генералу Мерме?
4. Монлозье писал 8 марта барону Баранту: «Герцог Орлеанский держится с Неем и некоторыми войсками. Они (войска – С.З.) очень плохи. Те, кто на параде позавчера кричали «Да здравствует император!» - в казарме. Был задержан целый батальон». // Barante. Souvenirs. T. II.
5. Свидетельство генерала Лекурба: «Он нам не читал прокламацию… Накануне, он нам, Бурмону и мне, высказывался в наилучших намерениях к королю. Генерал Бурмон и я заметили ему на это изменение».
6. «Они одобрили содержание (прокламации – С.З.)», - утверждал Ней еще во время первого допроса на военном суде
7. Генерал Лекурб в своих показаниях говорил обратное, и уже позже Бурмон также говорил, что не был готов сражаться.
8. В числе противников курса Нея были все 8 офицеров: 1 генерал, 1 генерал-лейтенант, 3 полковника, 1 майор и 2 командира эскадрона.
9. «Если бы он молчал, - замечает по этому поводу Ламартин, - он был бы подозрителен; если бы он обвинял, - был бы неблагодарным; если бы не обвинял, то проиграл бы».
10. Блюхер не пожелал видеть генерала-перебежчика и просил передать ему, что считает Бурмона «собачьими отбросами». Правда, Блюхер выразился намного резче.
11. Адъютант Нея, покинувший маршала 14 марта после оглашения прокламации.
12. Даже такой историк как Шаррас, отношение которого к Наполеону никак нельзя назвать лояльным и тем более его нельзя причислить к бонапартистам, совершенно справедливо, именует эту измену «преступлением». // Charras J.-F.-A. Histoire de la campagne de 1815. Waterloo. P., 1863. P. 99.
13. На острове Святой Елены Наполеон сказал по поводу Бурмона и таких как он: «Их имена будут ненавистны, пока французы являются нацией».
14. Как Блюхер, так Веллингтон отказались иметь какие-либо отношения с перебежчиком. Последний в 1831 году клялся, что не имел с Бурмоном никаких отношений до сражения при Ватерлоо.
15. Бурмон, видимо, забыл, что именно Ней ручался Наполеону за его верность и способствовал получению Бурмоном командования над дивизией, несмотря на явное нежелание военного министра маршала Даву давать хоть какую-нибудь должность в армии этому роялистски настроенному генералу, в преданность которого он не верил.
16. Необходимо напомнить читателю, что Лекурб всегда был республиканцем в душе и находился в дружеских отношениях с Моро, поддерживая того во время судебного процесса и выражая в довольно резких выражениях свое раздражение против судей и власти. За это, но главным образом, за свои республиканские взгляды, которые были противоположны взглядам Первого консула Наполеона Бонапарта, Лекурб был выгнан из армии, несмотря на большие услуги, которые генерал оказал Франции во время боевых действий у Ваттиньеса, Флерюса, под Майнцем, Раштадтом, Цюрихом, Хоштедтом, в Альпах против Суворова. Во время первой реставрации Бурбонов он был восстановлен в звании, за что был благодарен королю. Во время Ста дней он перешел на сторону Наполеона и, несмотря на полнейшую антипатию к императору, принял командование над войсками в Бельфоре, так как не мог оставаться в стороне перед угрозой иноземного вторжения во Францию. Он умер за месяц до начала военного трибунала.
17. Заметим, что этот самый барон во время Революции был ее яростным энтузиастом, во время Империи он проявил такой же пыл к новому режиму, во время Реставрации Капелль проявил то же самое рвение. Одним словом, - беспринципная личность, однако это не помешало королевскому суду воспользоваться его услугами свидетеля. Будучи префектом Ле-Мана, он был непреклонным тюремщиком мадам де Сталь в 1810 году. После должности префекта Ду, он получил место в Государственном совете и был назначен генеральным секретарем министерства внутренних дел.
18. После заседания 16 марта, на котором король призвал французов проявить преданность власти, канцлер Дамбре заявил, что если король будет вынужден покинуть Францию, он призовет иностранные армии, для своего возвращения. «В таком случае, - ответил ему генерал Латур-Мобур, - мы будем все против него, и я – в первую очередь!». // Laffayett. Memoires. T. III. P. 364, 365.

 

 

По всем вопросам обращаться по адресу: [е-mаil] , Сергей Захаров.



Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2023 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru