: Материалы  : Библиотека : Суворов : Кавалергарды :

Адъютант!

: Военнопленные 1812-15 : Сыск : Курьер : Форум

Восточная война

1853-1856

Соч. А.М. Зайончковского

 

 

[528]

Глава XIII
Состояние русского флота к началу войны

 

Задачи, которые вообще могут быть возлагаемы на флот в военное время, заключаются: 1) в поражении огнем артиллерии неприятельского флота и его прибрежных пунктов; 2) в нанесении вреда неприятельской морской торговле и в обеспечении своей торговли; 3) в производстве береговых десантов собственными средствами флота и частями сухопутных войск; 4) в прикрытии своих берегов и прибрежных пунктов от поползновений неприятельского флота и, наконец; 5) в крайнем случае в рукопашной схватке с неприятельскими судами.
Таким образом, флот предназначается не только для боевой защиты государства, но и для служения его торговым интересам. Такая зависимость невольно влияет на развитие военных флотов в тех странах, которые ведут большую морскую торговлю. Для них могущественный военный флот является необходимым. Большие траты на его содержание вполне окупаются уничтожением риска огромных потерь в торговле. С другой стороны, военный флот имеет в торговом, в случае надобности, большую поддержку для достижения некоторых из своих целей.
Что касается, в частности, русского флота времен Крымской войны, то задачи, на него возлагаемые, были более узкие: он предназначался почти исключительно для военных целей и должен был не уступать в своей силе флотам соседних с нами держав. Ничтожная морская торговля не вызывала потребности сообразовать величину нашего военного флота с интересами коммерческими, и заботы нашего правительства, как можно судить, были направлены лишь к тому, чтобы в Балтийском море иметь более сильный — преимущественно своей артиллерией — флот, чем соединенный флот шведский и датский, а в Черном море — чем турецкий1. Эта основная идея, выраженная впервые в утвержденном императором Павлом I в январе 1798 года докладе особого комитета, оставалась неизменной и в течение царствования его двух ближайших преемников.
Для выполнения всех тех разнообразных задач, которые возлагаются на морские вооруженные силы, они должны включать в себя многочисленную и больших калибров артиллерию, большой личный состав, обширные перевозочные средства для помещения на них как всего необходимого на время долгого плавания флота, так и перевозимого десанта, средства для перевозки десанта на берег и быстроходные суда для погони за неприятельскими торговыми судами и для выполнения разных, требующих быстроты, поручений. [529]
Все предъявляемые военному судну условия невозможно было в достаточной мере соединить в одном каком-либо типе. Таких типов, более или менее соответствовавших по своим качествам разновидности требований, предъявлявшихся военно-морским силам государства, должно было быть несколько.
Главные элементы морских вооруженных сил составляли: артиллерия для нанесения неприятелю вреда огнем; боевые суда для передвижения артиллерии и десанта и, наконец, личный состав для управления судами, для стрельбы из орудий, для рукопашного боя и для производства десанта.
Перед Крымской войной материальная сила военных судов и морской артиллерии была почти одинакова во всех европейских [530] государствах; если они и отличались друг от друга в зависимости от целей, для которых предназначался военный флот каждой страны, то только большим или меньшим количеством судов вообще и различием их категорий в частности.
Военные суда в рассматриваемую эпоху подразделялись по способу их передвижения на парусные, паровые (колесные и винтовые) и гребные.
Парусные суда передвигались при помощи ветра и находились в полной от него зависимости, так что отсутствие ветра делало судно совершенно неспособным к движению.
Колесные паровые суда, очень удобные для речного судоходства, были мало пригодны для движения по морю в бурную погоду. Открыто же расположенные колеса были легко поражаемы огнем неприятельской артиллерии, и один удачный выстрел мог сделать колесный пароход непригодным для дальнейшего движения. Поэтому колесные пароходы вообще не могли заменить собой парусных военных судов, и в особенности они не заменяли больших парусных кораблей, способных носить многочисленную артиллерию большого калибра.
Этому недостатку колесных паровых судов помогли изобретенные в сороковых годах прошлого столетия винтовые корабли, которые в большом количестве начали вводиться первоначально во Франции, потом в Англии и в единичном числе у нас.
Двигателем в винтовых судах был гребной винт, который помещался в кормовой части корабля, ниже ватерлинии, и приводился в движение паровой машиной до 800— 1000 лошадиных сил. В случае же попутного ветра машина переставала действовать, винт, чтобы не мешать ходу судна, подымался наверх, и корабль мог двигаться уже только при помощи парусов.
Наконец, к гребным судам принадлежали суда, двигавшиеся при помощи весел.
По своим размерам и числу носимой ими артиллерии военные суда были самой разнообразной величины и силы и носили от 8 до 120 пушек. Наибольшим разнообразием отличался парусный флот как главная составная единица тогдашних морских вооруженных сил.
Представителями морского могущества были корабли, самые большие трехмачтовые военные суда, вооруженные орудиями большого калибра. Главное назначение их было переносить многочисленную и больших калибров артиллерию. Корабли собственно и составляли военную морскую силу, которая решала участь морских сражений. Они назывались линейными кораблями, так как во время боя обыкновенно располагались в линию де-баталии. По числу орудий корабли подразделялись на 120-, 110-, 100-, 90-, 84-и 74-пушечные, причем они отличались по рангам, в зависимости [531] от числа орудий, находившихся на их вооружении. Длина кораблей доходила от 178 до 240 футов, ширина от 48 до 60 футов, а в воде они сидели своей кормой до 23—29 футов.
Артиллерия на кораблях была расположена на особых батареях или на палубах в несколько ярусов, причем верхняя батарея была открытая, а остальные закрытые и назывались деками.
Корабли 120-, 110- и 100-пушечные имели четыре яруса батарей, из которых три яруса помещались в закрытых палубах, и такие суда назывались трехдечными.
Корабли с меньшим числом орудий имели по три яруса батарей, из которых два в деках, и назывались двухдечными.
Как было сказано выше, главная сила кораблей заключалась в носимой ими артиллерии. С этой точки зрения казалось бы, что, чем больше орудий будет на корабле и чем большего они будут калибра, тем и лучше. Но в действительности чрезмерному увеличению калибров орудий, т. е. чрезмерному увеличению веса носимой кораблем артиллерии препятствовали морские качества корабля. Орудия большого калибра были очень тяжелы для деревянного корпуса корабля, занимали много места и требовали много прислуги. Необходимость сохранить за кораблем хорошие морские качества налагала известный предел в отношении величины и числа орудий больших калибров, предназначавшихся для вооружения кораблей.
За измерение силы военного судна принимали вес выбрасываемого изо всех орудий снаряда в один залп.
Надлежащее размещение артиллерии на самом судне имело очень важное значение для качества судна.
Орудия самых больших калибров помещались обыкновенно в нижнем деке, который назывался гон-деком и находился над кубриком, т. е. самой нижней палубой судна. Расположение более тяжелых орудий внизу переносило центр тяжести судна ниже и делало его более остойчивым.
В среднем, мидель-деке, помещались следующие по калибру орудия, за которыми шли располагавшиеся в верхнем, или опер-деке, а на открытых батареях ставились орудия самых малых калибров изо всех, состоявших на вооружении корабля.
На наших кораблях гон-деки вооружались примерно двумя 2-пудовыми или 68-фунтовыми бомбовыми пушками, 4-пудовыми единорогами и 36-фунтовыми длинными пушками. В мидель-деках ставились 36-фунтовые короткие пушки; в опер-деках — 36-фунтовые короткие пушки или 36-фунтовые пушко-каронады; на открытой же батарее располагались 36-фунтовые каронады, 24-фунтовые пушко-каронады и 24-фунтовые каронады2. Впрочем, некоторые корабли нашего флота были вооружены однокалиберной 36-фунтовой или 30-фунтовой артиллерией3. [532] Хорошие морские качества корабля достигались его конструкцией, правильной нагрузкой, снаряжением, вооружением и соответствующей подготовкой экипажа к парусному делу, а способность его выполнять все цели на войне — надлежащим снабжением боевыми припасами и продовольствием.
Боевыми припасами корабли снабжались по расчету от 75 до 100 боевых выстрелов на каждое орудие. Продовольственных запасов наши корабли могли вместить на весь экипаж на 6 морских месяцев (в месяце 28 дней), кроме сухарей, которых так же, как воды и дров, брали на 3 или 4 месяца.
Величина экипажей определялась количеством и калибром орудий и величиной самого судна. Таким образом, по положению пятидесятых годов прошлого столетия, экипаж нашего 120-пушечного корабля состоял из 989 человек, 110-пушечного — из 915 человек, 84-пушечного — из 763 и 74-пушечного — из 627 человек.
Что касается количества десантных войск, которое корабли могли поднимать на себе, то оно было весьма различно в зависимости от внутреннего размещения судна, а также от расстояния, на которое перевозится десант, от свойства моря, от времени года и т. п.
В зависимости от этих обстоятельств 100-пушечные корабли могли поднять от 1000 до 1500 человек десанта, 84-пушечные — от 650 до 1000 человек и 74-пушечные — от 500 до 780 человек. Для свозки десанта с парусных судов пользовались судовыми гребными лодками, а с пароходо-фрегатов — десантными ботами. Самые большие корабли имели по два 20- или 23-весельных баркаса, по два 14-весельных полубаркаса, по два 10- или 12-весель-ных легких катера, по две гички или вельбота и по одной или по две маленькие шлюпки.
Баркасы и полубаркасы имели на носу по одной 24-фунтовой и 18-фунтовой каронаде и по два малых фальконета; катера были вооружены только фальконетами. [533]
Баркасы поднимали 140 человек десанта в полной амуниции, полубаркасы — по 60, катера — по 30 человек. Таким образом, гребные суда 100-пушечного корабля поднимали сразу 460 человек десанта4.
Винтовые корабли в общем по своей конструкции были сходны с парусными; их только приходилось немного удлинять для помещения котлов и машины.
Суда, следовавшие по своей величине и важности в военном отношении за кораблями, были фрегаты. Они были несколько менее кораблей и имели только одну закрытую батарею, с меньшим числом орудий.
По своему рангу фрегаты разделялись на 60-, 52-, 44-, 36-пу-шечные.
Длина их корпусов была от 136 до 176 футов, ширина от 43 до 48 футов, а в воде своей кормой они сидели от 18½ до 21½ футов.
Вооружены фрегаты были артиллерией меньшего калибра, чем линейные корабли. В их деке ставились обыкновенно 24-фунтовые пушки, а на открытой батарее — 24-фунтовые каронады.
Боевыми припасами фрегаты снабжались по расчету 75 боевых выстрелов на каждое орудие. Продовольственных запасов они вмещали на весь экипаж на 4 или 4½ месяца, воды и дров — на 3 или 4 месяца.
Величина экипажа фрегатов колебалась от 440 до 500 человек. Десантных войск они могли взять от 300 до 500 человек.
Фрегаты почитались лучшими боевыми судами парусного флота. Уступая кораблям в боевой силе, они требовали меньше экипажа и отличались лучшими морскими качествами: ходили круче к ветру, были поворотливее и быстроходнее. Поэтому фрегаты обыкновенно предназначались для поисков за неприятелем, для крейсерства, для конвоирования купеческих судов, транспортов и для выполнения прочих поручений, требовавших при достаточной силе судна более быстрого хода. Во время же сражения они обыкновенно находились во второй линии, поддерживая линейные корабли, помогая слабым и заступая иногда их места.
Во Франции и в Англии в состав военных флотов ко времени Крымской войны входили и винтовые корабли и фрегаты, имевшие паровую машину от 800 до 300 лошадиных сил. Машина эта служила как вспомогательный двигатель при штиле, когда паруса были мало действительны, причем силы паров и ветра были соединены самым удачным образом.
Остальные парусные военные суда меньших рангов не имели закрытой батареи или дека, и орудия их располагались на открытой палубе. Сюда принадлежали 24-, 20-, 18-, 16-, 14-, 12-, 10- и 8-пушечные суда; они по большей части были вооружены каронадами. [534]
Все эти суда различались своей величиной и вооружением. Главными из них были: корветы, сходные по вооружению с фрегатами, и шлюпы, оба трехмачтовые; бриги и шхуны, оба двухмачтовые; люгера и тендеры, которые ходили весьма близко к ветру и потому были самыми удобными судами для посылок.
К числу паровых судов, бывших в то время в нашем флоте, принадлежали, как было сказано выше, колесные пароходы, снабженные в незначительном количеств артиллерией большого калибра.
По своей величине и силе машины они подразделялись на пароходо-фрегаты и пароходо-корветы или просто пароходы. Первые имели машины от 220 до 600 и более лошадиных сил и самое разнообразное вооружение; вторые были малосильнее и имели меньшее вооружение.
При парусном флоте пароходы предназначались для разведывательной службы, для крейсерования, а также для выбуксирования во время боя поврежденных кораблей или для ввода их в линию во время штиля. Отсюда видно, какое большое значение для парусного флота имело обилие сильных пароходов.
К гребным судам принадлежали вообще мелкосидящие в воде суда. Главными представителями их были канонерские боты и канонерские лодки. Они были вооружены 2—3 пушками большого калибра, поставленными в носу и в корме, и имели, как вспомогательное для движения средство, одну или две мачты с четырехугольными парусами. Лодки бывали иногда палубные. [535]
По своему устройству гребные суда были неспособны к выдерживанию крепких ветров, и, имея малое пространство для провизии и воды, они не могли удаляться далеко от берега5. Плавание их ограничивалось только реками, шхерами и берегами морей. На гребных судах перевозился десант; делались высадки, обстреливались берега, а иногда они вступали в бой с большими парусными судами, стараясь взять их на абордаж.
К военным судам того времени следует отнести также бомбардирские корабли и плавучие батареи, предназначавшиеся для бомбардировки крепостей и защиты берегов. Первые были вооружены одной или двумя мортирами и несколькими пушками, а вторые — четырьмя—девятью орудиями большого калибра, поставленными на палубе, посередине судна, на платформах, дававших им возможность стрелять в разных направлениях.
Железных военных судов в то время еще не существовало; все они строились из дерева. У нас для главных частей судна употреблялись дуб и лиственница; обшивка же судов и палубы чаще всего делались сосновые. Снаружи подводная часть судов, для предохранения от морских животных и растений, легко прилипавших к дереву и могущих замедлять ход судна, обшивалась медными листами. [536]
Иногда при тимберовке, т. е. значительной переделке старых кораблей, с них снимали один дек, и тогда стопушечный корабль обращался в двухдечный, а двухдечный — во фрегат.
Рангоут судна, т. е. мостки и их продолжение вверх (стеньги и брам-стеньги), назначение которых было носить паруса, делался из легкого, гибкого и прямоствольного леса; у нас преимущественно из сосны.
Такелаж, или снасти, входившие в снаряжение судна, имевшего рангоут, делался из смоляных пеньковых веревок.
Паруса состояли из пеньковой ткани, называемой парусиной, которая выделывалась различной толщины. На нижние паруса употреблялась самая толстая парусина, а по мере повышения их парусина бралась более тонкая.

Выше были уже указаны причины, заставлявшие вооружать военные суда артиллерией разных калибров. Из описания вооружения боевых судов усматривается все разнообразие орудий, для этого употреблявшихся.
Желание наносить действительное поражение на дальних дистанциях и необходимость быстрого и сильного по своим результатам огня на близких дистанциях заставляли включать в состав морской артиллерии самые разнообразные калибры орудий, от очень больших до самых маленьких.
В этом отношении артиллерия военного судна имела очень много общего с артиллерией крепости, но с той только разницей, что в крепости находили для себя соответственное применение и орудия устарелых систем, на военном же судне артиллерия должна была удовлетворять последнему слову военной техники. Даже калибры орудий, употреблявшихся во флоте, были почти те же, которые употреблялись в крепостной войне.
Морская артиллерия эпохи Крымской войны состояла из следующих орудий:
Бомбовые пушки 10-дюймовые, 2- и 1½-пудовые и 68-фунтовые, позволявшие производить прицельную стрельбу разрывными бомбами.
Длинные пушки 36-, 30-, 24-, 18-, 12-, 8-, 6-, 3- и 1-фунтовые.
Короткие пушки 36-, 24- и 18-фунтовые, 48-фунтовые полупушки, встречавшиеся на вооружении наших судов очень редко.
Единороги одно- и полупудовые.
Каронады 96-, 68-, 48-, 36-, 24-, 18-, 12-, 8- и 6-фунтовые.
Пушко-каронады 36-, 24- и 18-фунтовые.
Фальконеты 3- и 1-фунтовые и мортиры 5-, 3- и 2-пудовые и малые 8-фунтовые кугорновы мортирки.
Об орудиях, одноименных с употреблявшимися в крепостной, осадной и полевой артиллерии, было сказано в своем месте, поэтому [537] в данном случае отмечаются лишь характерные особенности остальных образцов.
Бомбовые чугунные пушки в Балтийском флоте употреблялись 2-пудовые (калибр 9,65 дюйма) и 1½-пудовые (калибр 8,75 дюйма). Вес всей системы первого образца доходил до 290 пудов, а второго — до 230 пудов.
В Черноморском флоте бомбовые пушки были 10-дюймовые и 68-фунтовые (калибр 8 дюймов). Вес системы 10-дюймовых был около 327 пудов, а 68-фунтовых — около 250 пудов.
Дальность полета бомб двухпудовых пушек при 12° возвышения доходила до 1069 саженей и полуторапудовых при 11° возвышения — до 915 саженей.
Действительность стрельбы из этих орудий была хороша до 800 саженей даже в такую незначительную цель, как щит шестифутовых размеров. При стрельбе же на более далекие расстояния огонь был неверен, особенно при малейшем движении судна6.
Относительно скорости стрельбы из бомбовых пушек можно судить по тому, что два 68-фунтовых орудия давали возможность в три минуты выпускать 6 бомб7.
Производились у нас опыты по вооружению кораблей и 3-пу-довыми бомбовыми пушками, но эти орудия были признаны неудобными, так как они весили до 450 пудов и требовали 20 человек прислуги8.
Пушки некоторых калибров употреблялись на судах длинные и короткие. Различие между ними заключалось в том, что при одинаковом калибре первые имели большую дальность прицельного выстрела. Кроме того, при стрельбе из длинных орудий боковая качка судна была спокойнее, а также дым и пламя, появлявшиеся у дула, находились далее от борта, чем при стрельбе из коротких пушек; это последнее составляло для кораблей довольно важную выгоду. Невыгоды длинных пушек заключались в том, что они занимали много места на палубе.
Каронады отличались меньшим относительным зарядом и меньшей дальностью. Они были особенно выгодны для употребления на кораблях, так как при одинаковом калибре с пушками каронады были гораздо легче их весом, требовали меньше прислуги и меньше занимали места. Это давало возможность иметь на судах каронады большого калибра и на близком расстоянии наносить ими более вреда, но зато на большом расстоянии они намного уступали в силе огня пушкам, и в особенности длинным.
Наши каронады9 превосходно действовали на один кабельтов (100 саженей), а на большее расстояние были неверны и негодны.
Пушко-каронады представляли из себя среднее между короткими пушками и каронадами. Дальность их прицельного выстрела и меткость значительно превосходили эти же свойства каронад. [538]
Так, 36-фунтовая пушко-каронада имела полет при 8° возвышения свыше 1000 саженей10.
Вообще же наши моряки того времени признавали, что на кораблях не должно было иметь пушек более 36-фунтового и каронад более 68-фунтового калибров.
Что касается орудий мелких калибров, то в сухопутной артиллерии мы не встречались только с фальконетами и кугорновыми мортирами. Оба эти типа орудий отличались легкостью своего веса и малой действительностью выстрелов; они предназначались исключительно для содействия десантам.
Из артиллерийских снарядов, применявшихся специально в морской артиллерии, существовали дрейф-гагелы, которые представляли из себя род картечи, употреблявшейся для стрельбы по такелажу судов.
О действительности стрельбы того времени можно судить по приводимому в приложении № 187 отчету генерал-адъютанта Корнилова о стрельбе в цель судов Черноморского флота на Севастопольском рейде с 16 по 25 октября 1852 года. Из отчета этого между прочим усматривается, что в цель, соответствовавшую длине военного судна средних размеров, успех стрельбы кораблей на 400 саженей расстояния превосходил от 50 до 82 % попаданий числа выпущенных снарядов, а на 350 саженей 120-пушечный корабль дал 90 % попаданий. Фрегаты же на расстоянии в 300 саженей давали от 80 до 90 % попаданий. [539]
Всеподданнейший доклад великого князя Константина Николаевича от 4 октября 1852 года11 , в свою очередь, дает следующие данные о действительности и скорости стрельбы из орудий в Балтийском флоте: «На приготовление к бою употреблялось 1½ минуты, на перевоз всей батареи на один борт — 6 минут, на перемену станка по разным способам — от 3 до 4½, минут, на заряжание и пальбу из каждого орудия — от 4 ¾ до 7 ¼ минут. При этом попадало снарядов в щит при стрельбе с якоря на расстоянии 6 кабельтовых (600 саженей) из 55 выстрелов — 33, т. е. 60 %, и при стрельбе под парусами, при ходе от 1½ до 3½ узлов и в расстоянии 4½, кабельтовых (450 саженей) из 96 выстрелов — 51, т. е. 53%».
По положению 1842 года на суда была назначена следующая артиллерия: на 84-пушечный корабль — 6 бомбических орудий, 26—36-фунтовых длинных, 28—24-фунтовых длинных и 6 коротких пушек, 14—24-фунтовых каронад и 4 пудовых единорога; на 74-пушечный корабль — 4 бомбических орудия, 24—36-фунтовых и 28—24-фунтовых коротких пушек, 16—24-фунтовых каронад и 2 пудовых единорога и на 44-пушечный фрегат — 26—24-фунтовых коротких пушек, 16—24-фунтовых каронад и 2 пудовых единорога.
Впоследствии число бомбических орудий было увеличено, и 84-пушечный корабль должен был иметь их на нижнем деке 10, 74-пушечный — 6 и фрегаты — по 2. Действие этих орудий было губительнее остальных, так как они не только поражали своими осколками после разрыва бомб, но и зажигали деревянный корпус неприятельского корабля; ядра же, выпущенные из остальных орудий, приносили пользу только тогда, когда сносили у неприятеля мачты или делали подводные пробоины.
Черноморский флот, под влиянием адмирала Лазарева, перевооружался скорее Балтийского и носил на своих деках более сильную артиллерию.
С 1841 года корабль «Двенадцать Апостолов» имел на нижнем деке 28—68-фунтовых бомбических орудий и был сильнейшим кораблем своего времени; другие корабли этого флота, как-то «Храбрый», «Париж», «Великий князь Константин», имели всю нижнюю батарею из 68-фунтовых бомбических пушек. Черноморские фрегаты и корветы имели 24-фунтовую артиллерию; вооружение пароходо-фрегатов было разнообразное и определялось крепостью корпусов и родом службы; бриги имели 18-фунтовые каронады и 6-фунтовые пушки; тендера — любимые мелкие суда Лазарева — 12-фунтовые каронады и 3-фунтовые пушки; канонерские лодки — по три 24-фунтовые пушки или каронады. [540]

Развитие наших морских вооруженных сил со времени их основания не шло в постоянных, правильных и постепенно прогрессировавших размерах, как это было в сухопутной армии. Континентальное положение государства, незначительность имевших важное значение морских границ, а главное, малое развитие морской торговли отодвигали флот на второстепенное место в ряду мер, способствовавших военному могуществу нашего Отечества.
За все время двухсотлетнего существования наших правильно организованных морских вооруженных сил значение их выдвигалось как бы скачками, в зависимости от складывавшихся политических комбинаций или целей, преследуемых царствующими монархами. Эпохи, следовавшие за таким возвышением флота, влекли за собой обыкновенно реакцию, и на него обращали мало внимания до наступления новых политических комбинаций, когда флот вновь призывался к кипучей деятельности.
Непреклонное желание Петра Великого положить прочное основание своему могуществу на берегах Балтийского моря и соседство сильной морской державы, Швеции, заставило его обратить особое внимание на устройство Балтийского флота, который выполнил свою задачу, предоставив России преобладающее влияние на Балтийском море.
В последующее полустолетие роль флота как бы умалилась. Новых целей для него не предвиделось, а сохранение нашего влияния на Балтийском море не требовало ввиду полной слабости соседних государств с его стороны почти никакого напряжения. Война императрицы Екатерины II со Швецией окончательно утвердила наше на нем могущество.
Но зато в царствование этой государыни для нас открылись новые политические горизонты, которые потребовали содействия сильного флота на юге империи и повлекли за собой основание Черноморского флота.
Необходимость обеспечения наших южных пределов в связи с разрешением Восточного вопроса в том виде, как он представлялся великой императрице, определяла значение и силу Черноморского флота.
Основание его организации и устройству положил такой выдающийся администратор, каким был князь Потемкин.
Черноморский флот тотчас же вслед за его сформированием начал свою боевую деятельность и с успехом принял участие во второй Турецкой войне императрицы Екатерины.
В 1798 году четырнадцатилетний по возрасту Черноморский флот завоевал уже себе, под флагом адмирала Ушакова, европейскую известность. Слава черноморцев распространилась по всему Средиземному и Черному морям, а блестящее покорение Корфу и освобождение от французов Неаполя «заставили [541] самого Нельсона завидовать ему и интриговать против черноморцев»12.
Но нравственное могущество Черноморского флота не соответствовало его материальной силе. Насущные и неотложные политические задачи заставили Потемкина, думавшего только о том, чтобы скорее пустить суда в бой, строить их наспех, из сырого материала, и адмирал Ушаков одерживал в Средиземном море свои победы с флотом, состоявшим из кораблей старых, гнилых, не обшитых медью, не способных к зимнему плаванию и самых плохих ходоков13.
В 1800 году адмирал Ушаков сошел со сцены, и Черноморский флот надолго осиротел. В начавшейся с 1806 года войне с Турцией он почти совсем не заявлял о своем существовании и не принимал никакого участия в действиях нашей армии.
В царствование императора Александра наш флот вообще пришел в упадок. И политические, и военные обстоятельства этого царствования не вызывали настоятельной потребности в действии флота. В первые пятнадцать лет все наши интересы были прикованы к борьбе против Наполеона, а в последние десять — к поддержанию установившегося порядка вещей на континенте Европы. И в том, и в другом случае нужна была сухопутная армия, а на флот не обращалось никакого внимания14.
И действительно, все современники рисуют положение его в эту эпоху в очень неприглядных красках15.
Так, предложенное, например, на Веронском конгрессе содействие союзных держав королю Фердинанду Испанскому в борьбе [542] его с восставшими испанско-американскими колониями оказалось фактически неисполнимым ввиду плохого состояния кораблей русского флота, появившегося для этой цели в Кадиксе.
По существовавшим штатам в Балтийском флоте полагалось иметь 27 кораблей и 26 фрегатов, но действительное число судов в последние годы царствования императора Александра I далеко не достигало этих цифр, и дошло до того, что при воцарении императора Николая Павловича было годных к службе в Балтийском флоте только 5, а в Черноморском флоте — 10 из 15 кораблей16 . Самые большие калибры орудий, употреблявшихся во флоте, были 36-фунтовые пушки и 24-фунтовые каронады.
Общее штатное число чинов Балтийского и Черноморского флотов простиралось до 90 000 человек, но по причине ограниченной морской деятельности в действительности до штатного числа недоставало 20 000 человек. Некомплект этот почти исключительно ложился на строевые команды, так как число нестроевых даже превышало комплект.
Преступное отношение к сохранению казенного интереса было развито в высшей степени. В портах торговля всеми принадлежностями флота велась совершенно открыто, и доставка краденого в лавки большими партиями делалась не только ночью, но и днем. Флигель-адъютант Лазарев, производивший уже в 1826 году расследование по этому поводу, обнаружил в одном Кронштадте в 32 лавках казенных вещей на сумму 85 875 руб.17.
В таком положении застал наш флот вступивший на престол император Николай Павлович. Он посмотрел иначе на назначение наших морских вооруженных сил и видел в них солидный оплот государства на севере и, кроме того, средство для поддержания своего, историческим путем сложившегося, законного и необходимого влияния на Ближнем Востоке. В продолжение тридцатилетнего царствования этого государя заметны его постоянные заботы о поддержании флота на должной высоте.
Однако все меры, принимаемые императором Николаем Павловичем, показывают, что государь никогда не предполагал придавать своему флоту силы, способной успешно бороться с соединенными флотами двух могущественнейших морских держав в Европе. Балтийский флот им содержался в пределах, необходимых для обеспечения столицы и Балтийского побережья, и должен был быть сильнее соединенного датского и шведского флотов, а Черноморский флот, кроме охранительных начал, сообразовался и с необходимостью вести успешную наступательную войну против Оттоманской Порты.
Греческий вопрос и ожидание войны с Турцией заставили императора Николая тотчас же по вступлении на престол обратить особое внимание на флот. [543]
Наибольшее содействие в разрешении возможных политических комбинаций мог принести Черноморский флот; Балтийский же находился вне сферы действий того беспокойного вулкана, который представляла из себя Турция с обширными провинциями угнетенных, но подававших признаки жизни христианских племен. Кроме того, всегдашнее желание императора Николая действовать в союзе с Англией еще более отодвигало на задний план всякую мысль об активном значении Балтийского флота18.
С самого начала своего царствования государь обнаружил кипучую деятельность по усовершенствованию флота. Уничтожение вкоренившихся злоупотреблений, установление прочных штатов, организация морских вооруженных сил и порядка обучения, устройство морских сооружений, зоркий надзор за кораблестроением и, наконец, развитие и правильная постановка учебных заведений — до всего этого коснулась всеобъемлющая деятельность императора Николая Павловича, который вникал во все мелочи морского дела. Полтора же года боевой жизни, проведенные им среди Черноморского флота, сроднили его с морской средой, которая пользовалась неуклонным его вниманием до самой кончины. Только в беспримерном поведении черноморских моряков государь нашел утешение в последние тяжелые годы своей жизни.
Морскую деятельность императора Николая можно разделить на две резко отличающиеся эпохи. Первое десятилетие было посвящено преобразовательной работе, и за это время флот сделал небывалый со времен императрицы Екатерины шаг вперед. Но, доведя морские силы до желаемого совершенства, государь в последующие двадцать лет перенес центр тяжести своей кипучей деятельности на другие отрасли управления и поручил поддержание флота на достигнутой высоте ближайшему исполнителю его предначертаний, лицу, пользовавшемуся его полным доверием, князю А. С. Меншикову. [544]
Политические обстоятельства этой эпохи не потребовали активного участия Балтийского флота, который, ежегодно совершая свои обычные практические плавания, все более и более увлекался в сторону исключительно показных, смотровых требований. Наружный порядок был доведен в нем до совершенства, и государь, уверенный в своих помощниках, находил при ежегодных посещениях Кронштадта и флота все в блестящем виде19.
Всеподданнейшие отчеты князя Меншикова за эти двадцать лет также были наполнены описанием блестящего состояния всех дел по управлению морским ведомством и восхвалением существовавшего порядка. Лишь только в 1853 году всеподданнейший отчет вступившего в управление Морским министерством великого князя Константина Николаевича впервые показал государю, что в действительности не все обстоит так благополучно.
Несколько в ином положении за этот период времени находился Черноморский флот. Крейсерская служба, которую ему постоянно приходилось выполнять у восточных берегов Черного моря, а также выдающаяся личность адмирала Лазарева, стоявшего во главе этого флота и соединявшего с обширными морскими дарованиями и опытностью таланты воспитательные и горячую любовь к своему делу, образовали из Черноморского флота светлое пятно на общем фоне тогдашнего состояния наших вооруженных сил20.
Интересно проследить взгляд самих современников на назначение нашего флота, высказанный ими в официальной переписке в предвидении, но еще до начала военных действий с англо-французами.
«Злость англичан выше всякой меры, равно как их дерзость и бесстыдство, — писал государь князю Варшавскому 16 декабря 1853 года, после Синопского сражения21, — но мериться с ними на море было бы неблагоразумно по превосходству сил их, хотя моряки наши только того и желают».
В мнениях о возможном действии Балтийского флота, собранных великим князем Константином Николаевичем еще в январе и феврале 1854 года, современные адмиралы высказались так22:
Генерал-адъютант Литке: «Если неприятель появится весной в Балтийском море, то появится, конечно, в таких силах, против которых нам в открытую борьбу невозможно будет вступать. Следственно, нашей ближайшей целью должно быть воспрепятствование неприятелю достигнуть той, которую он имеет в виду, и потом наносить ему возможный вред.
Это будет война оборонительная, но по предполагаемому преимуществу сил неприятельских мы и не можем вести на море иной».
Князь А. С. Меншиков: «Цель Балтийского флота должна быть: прикрывать свои порты и поражать неприятеля, если он [545] разделится на части или будет слабее нашего».
Князь М. Д. Горчаков23: «Ce que Vous m'avez fait dire que, dans le cas ощ l'Angleterre et la France prendraient sftrieusement parti contre nous, ce seront elles qui seront maotresses de la mer Noire, je n'en ai jamais douffi. Ce serait folie de supposer qu Vous puissiez tenir la mer avec 14 vaisseaux, contre les flottes de l'Angleterre, de la France et de la Turquie. Je crois que personne ne se fait illusion la-dessus24.
Наши морские вооруженные силы перед Крымской войной состояли из двух флотов: Балтийского и Черноморского и четырех флотилий: Дунайской, Архангельской, Каспийской и Камчатской.
Судовой состав Балтийского парусного флота был определен особым штатом, утвержденным в 1826 году, по которому в Балтийском море полагалось иметь 27 линейных кораблей, 22 фрегата, 25 бригов, шхун и транспортов, 159 гребных канонерских лодок, 10 плавучих батарей и бомбард, 78 яхт, иолов, ботов и других мелких судов. Кроме того, было положено иметь в Петербурге и Кронштадте 8 колесных пароходов25.
При определении этих штатов Морское ведомство рассчитывало, что «это число судов будет, с одной стороны, без отягощения государству в рассуждении содержания, а с другой, и весьма достаточно не токмо к обороне наших портов и границ, но и для нападательных военных действий в случае надобности в оных»26.
Этой предначертанной программой Морское ведомство руководствовалось в своей судостроительной деятельности в Балтийском флоте в течение всего царствования императора Николая Павловича, и к началу 1853 года наш Балтийский флот имел 206 готовых судов всех рангов с 3144 орудиями27. Кроме того, имелось старых и тимберовавшихся судов 31 с 1174 орудиями.
Из числа этих судов было годных к выступлению в море 25 линейных кораблей с 2077 орудиями, 11 пароходо-фрегатов с 105 орудиями, 12 малых пароходов с 74 орудиями и прочие мелкие суда; кроме того, находилось в постройке: один винтовой корабль, два винтовых фрегата и два парохода. [546]
Подробное исчисление судов как Балтийского флота, так и остальных наших флотов и флотилий помещено в приложении № 188.
В начале царствования императора Николая (в 1829 году) Черноморский флот состоял из 245 судов, в числе которых имелось 17 линейных кораблей, 4 фрегата, 4 парохода, 98 гребных судов, а остальные были разные малые парусные суда28.
К началу же 1853 года флот этот с Дунайской флотилией состоял из 178 судов с 2572 орудиями29, могущих выступить в море, и 13 судов с 328 орудиями, старых и тимберовавшихся.
В общем числе судов было: 14 линейных кораблей с 1410 орудиями, 7 парусных фрегатов с 376 орудиями, 7 паровых фрегатов с 45 орудиями, 21 малый пароход с 78 орудиями и прочие мелкие суда30.
Сверх того, для Черноморского флота строилось 2 корабля и 2 винтовых корвета, для которых механизмы были заказаны в Англии31.
Архангельская флотилия состояла из 9 мелких судов с 40 орудиями, в том числе 2 пароходов.
Каспийская флотилия состояла из 30 мелких судов с 73 орудиями, в том числе 8 пароходов, и Камчатская — из 10 мелких судов с 62 орудиями, в том числе одной винтовой шхуны.
Но одно перечисление судов флота, а также калибров и количества орудий, которыми они были вооружены, не дает полной картины современного его состояния. Необходимо ознакомиться с действительным состоянием наших морских сил.
Все свидетельства современников проводят большую грань между состоянием судов Балтийского и Черноморского флотов, и далеко не в пользу первого из них.
О неблагонадежном состоянии Балтийского флота императору Николаю Павловичу пришлось узнать слишком поздно, лишь только в 1853 году, из всеподданнейшего отчета вступившего в этом году в управление Морским министерством, за отсутствием князя Меншикова, великого князя Константина Николаевича.
«Суда Балтийского флота, — писал великий князь32, — были большей частью сосновые, из сырого леса, слабой постройки и [547] весьма посредственного вооружения, и при каждом учебном плавании по портам Финского залива весьма многие из них подвергались разнообразным повреждениям. Не было возможности составить из них эскадры для продолжительного плавания в дальние моря, и с большим трудом можно было отыскать несколько отдельных судов, которые почитались способными совершить переход из Кронштадта к берегам Восточной Сибири... Из всего числа линейных кораблей Балтийского флота нет ни одного благонадежного для продолжительного33 плавания в отдаленных морях. Совершить переход из Балтийского моря в Средиземное могут 11 кораблей. Остальные в состоянии плавать не далее Немецкого моря, вблизи своих портов. Собственно боевая сила Балтийского флота состоит из 11 парусных линейных кораблей, которые могут составить эскадру и идти против равного в числе неприятеля за пределы Балтийского моря. 25 кораблей, считая в том числе и упомянутые 11, могут вступить в бой с неприятелем в наших водах, но идти на войну-далее не в состоянии. Посему, сравнительно с общим числом вымпелов, собственно боевая сила Балтийского флота и число судов, годных для дальнего плавания, т. е. для настоящей морской службы, весьма незначительны»...
С официальным докладом великого князя о состоянии Балтийского флота сходятся и все показания частных лиц.
Корвет «Наварин», избранный осенью 1852 года как самый надежный для кругосветного плавания34, не мог идти далее Голландии, где должен был быть продан по своей негодности. Флигель-адъютант Аркас, командированный для осмотра «Наварина», так описывает в своем дневнике впечатление, произведенное этим осмотром35:
«При подробном осмотре корвета, у которого местами была вскрыта обшивка, я был совершенно поражен его ужасным положением. Гниль оказалась во всех местах; можно сказать, что ни одного шпангоута не было вполне здорового. Все держалось на наружной обшивке, которая прикреплялась, вместо цельных медных болтов, только головками [548] их снаружи, а с внутренней стороны также коротенькими концами болтов с расклепками. Обман преступный!»
Справедливость сказанного Аркасом подтверждается и следственным делом, хранящимся в архиве Морского министерства.
Летом 1854 года государь отправил Балтийский флот в море практиковаться в плавании. Дойдя до Красной Горки, флот встретил сильный ветер, далеко не доходивший, по показаниям современников, до степени шторма, и на четвертый день вернулся в Кронштадт с многочисленными повреждениями. Не было ни одного корабля, который не имел бы значительных повреждений в рангоуте и в корпусе; у некоторых же кораблей были свернуты головы у рулей и топы36 в мачтах, требовавшие их перемены. На производство всего этого надо было немало времени, между тем неприятель грозил ежеминутным нападением37.
Что касается состояния артиллерийской части, то она также не всегда была удовлетворительна. Чугун, из которого отливались орудия, был недоброкачественный, а почти полное отсутствие практики в боевой стрельбе не давало возможности своевременно обнаружить этого недочета. При пробной стрельбе в 1854 году многие орудия иногда после первого, а иногда после нескольких выстрелов разрывались38.
Совершенно иное впечатление на современников производил Черноморский флот39, который находился в блестящем во всех отношениях состоянии.
По свидетельству многих современных деятелей, он не только не уступал лучшим представителям английского и французского флотов, но и превосходил их40, и это при постоянной крейсерской службе у восточных берегов Черного моря!
Корабли Черноморского флота, созданные покойным адмиралом Лазаревым, были отличной постройки, имели хорошее вооружение и были комплектованы опытными в морском деле экипажами41. Впрочем, боевой опыт показал, что и в Черноморском флоте система установки орудий на судах имела некоторые практические неудобства42.
Превосходство судов Черноморского флота над судами Балтийского великий князь Константин Николаевич43 объяснял как излишним отпуском денег на первый из названных флотов, так и тем, что адмирал Лазарев подготовил для своего флота отличных мастеров за границей, чего администрацией Балтийского флота не делалось44.
Такое различие зависело также и от личных качеств руководителей обоих наших флотов: в то время, как во главе Балтийского флота за все царствование императора Николая Павловича стоял князь Меншиков, который при всех, может быть, и очень обширных своих дарованиях не выказал ни административных, ни воспитательных талантов, во главе Черноморского флота стояли поочередно [549] адмиралы Грейг и Лазарев, о которых мы будем говорить ниже.
Самой характерной особенностью морского дела в эпоху Крымской войны был тот радикальный перелом, который происходил в судостроении всех наций и сводился к введению во флоте парового двигателя вместо парусного.
Парусные суда достигли тогда в военных флотах всех европейских держав той степени совершенства, как в отношении их боевой силы, так и в отношении мореходных качеств, какой только можно требовать от этого рода судов. Но изобретение в сороковых годах прошлого столетия винтового двигателя положило предел не только дальнейшему развитию парусного флота, но и самому существованию его как боевой силы.
И этот перелом в военно-морском судостроительном деле совпал фатальным для России образом со временем тяжелой ее борьбы с двумя морскими европейскими державами, затратившими сотни миллионов на дорогие опыты со введением винтового двигателя в военных судах45.
За истекшее после Крымской войны пятидесятилетие у нас в обществе глубоко вкоренилось убеждение в ответственности нашего правительства за отсталость от западных держав в судостроительном деле.
Но в этом скорее следует видеть вполне естественное последствие только что свершившегося введения нового фактора, и печальный опыт Крымской войны скорее доказывает, что государство, призванное играть первенствующую политическую роль, не должно жалеть никаких затрат на содержание своих вооруженных сил на высоте его политических задач.
Первые основательные опыты приспособления винтовых двигателей к судам во Франции и Англии начались всего за 10 лет до Крымской кампании. В 1844 году в Англии был построен военный пароход «Ратлер», на котором и началось испытание винтов разных систем.
После этого Великобритания стала затрачивать огромные суммы на производство опытов с винтовым двигателем, на уплату привилегий изобретателям, на сооружение заводов, доков и всего необходимого для постройки и оборудования вновь нарождавшегося винтового флота. Морской бюджет Англии, а за ней и Франции во второй половине сороковых годов увеличился почти вдвое, причем увеличение это имело преимущественной целью опыты и подготовку средств адмиралтейства ко введению винтовых судов46.
Само изобретение винтовых двигателей в то время не внушало еще доверия большинству современного европейского общества.
Во Франции и в Англии нередко упрекали правительство за дорого стоившие и не всегда удачные опыты47. [550]
Даже в 1853 году около половины английских моряков скептически относились к винтовому флоту и стояли за парусный. Наш посол в Лондоне барон Бруннов и морской агент капитан-лейтенант Шестаков свидетельствовали, что только осенью этого года английское общественное мнение вполне склонилось на сторону винтового флота, качества которого «поразили упрямых защитников старой системы»48.
Наши руководящие сферы не относились, со своей стороны, безучастно ко введению на военных судах винтового двигателя.
Уже в 1848 году, т. е. в то время, когда опыты в Англии стали на более или менее реальную почву, у нас был спущен на воду первый паровой фрегат «Архимед», который в самом начале своей службы потерпел крушение. Существовавший у нас особый пароходный комитет близко следил за ходом усовершенствований по части применения пара к военному судостроению, но «тяжелой машине нашей тогдашней морской администрации требовалось очень много времени, чтобы при посредстве бесчисленных письменных и других формальностей довести каждое предположение до исполнения»49. Притом мы ожидали дальнейших усовершенствований, последнего слова в теории и практике и не решались рисковать затратой денег. Однако в 1851 и 1852 годах у нас приступили к постройке двух винтовых фрегатов и к переделке трех парусных кораблей в винтовые50.
Но наше Морское ведомство имело мало средств как для постройки винтовых судов, так и для их эксплуатации. Для Балтийского флота мы имели возможность строить вообще только один корабль каждые два года в Архангельске и один каждые три года в Петербурге, и притом строить их поспешно, что было крайне вредно для прочности работы51. Наши доки были малы для громадных паровых судов: мы не имели ни мастерских, ни машин, ни мастеров для изготовления собственными средствами необходимых механизмов: их приходилось заказывать за дорогую цену в Англии [551] так же, как приходилось довольствоваться большей частью наемными машинистами иностранцами.
Такое положение вещей очень неблагоприятно отразилось на нас при самом начале неприязненных действий с Англией. Заказанные для винтовых судов механизмы были конфискованы, а иностранные механики отказались служить, и мы во время войны не могли употребить в дело тех немногих винтовых судов, которые могли бы к этому времени быть в составе нашего флота.
Для того чтобы иметь винтовой флот, России надо было еще несколько лет кипучей деятельности и затрат многих миллионов.
Замечательно, что и в заботах о заведении у нас парового флота император Николай Павлович был впереди своих современников. Собственноручные заметки государя являются прямым этому доказательством.
Еще 3 июля 1835 года на докладе флигель-адъютанта Бутенева со сведениями об английском флоте и с мнением о необходимости назначить суммы на приобретение планов и моделей судов и пароходов государь написал: «Весьма любопытно; за деньгами нечего останавливаться, лишь бы полезное достать!» В июле 1838 года государь писал князю Меншикову: «Шанц прибыл из Америки с весьма важными открытиями по паровой части. Он меня ждет в Теплице, и ежели по словам его подтвердится то, что я читал в привезенных им бумагах, то я немедля его отправлю в Америку для заказа и привода одного парохода, ибо времени нечего терять»52.
Посетив в сороковых годах на Неве суда отряда лейтенанта Аркаса, предназначенные для провоза по речным системам в Астрахань на усиление Каспийской флотилии, государь дал ему такую инструкцию: «Когда ты пойдешь пароходом своим по рекам, то я желаю, чтоб ты останавливался на пути во всех более значительных торговых городах и показывал пароход тамошним судовладельцам и богачам, которые еще не видали там пароходов. Объясни им пользу и выгоду введения паровых судов, вместо того, что они имеют, и даже не затрудняйся показывать им на опыте эту пользу»53. Наконец, уже в пятидесятых годах государь писал князю Меншикову по получении сведений от наших морских агентов в Лондоне: «Очень жалею, что мы еще ни одного корабля не снабдили винтом; очень бы пора, и не полагаю, чтобы и трудно было. Прошу мне представить ваши соображения безотлагательно»54.
Упомянем еще о полном отсутствии у нас помощи военным целям со стороны торгового флота. В то время, как Франция и в особенности Англия располагали огромными частными пароходными средствами для постоянной и быстрой перевозки войск, провианта и всякого рода других тяжестей, у нас совершенно не существовало частных пароходных компаний. Развитие в России казенного пароходства шло в то время значительно впереди частной [552] пароходной деятельности — факт, совершенно противоположный тому, который представляла нам Западная Европа и Северная Америка того времени.
Вообще же в эпоху Крымской войны главную боевую силу военных флотов все-таки составляли парусные суда; паровые же имели в общем только значение вспомогательной силы для парусных судов. Но отношение этой паровой силы к парусной было неодинаково в различных флотах, причем в русском флоте это отношение было особенно не в пользу паровых судов55.

В строевом и административном отношениях отдельные суда соединялись в эскадры, которые, в свою очередь, входили в состав морских дивизий. Эти высшие соединения судов соответствовали, как увидим ниже, и организации личного состава флота.
Суда Балтийского флота были разделены на три дивизии: 1,2-ю и 3-ю, а Черноморского флота — на две дивизии: 4-ю и 5-ю. Каждая дивизия состояла из девяти кораблей, шести фрегатов и прочих приписанных к ней судов и делилась на три эскадры, состоявшие каждая из трех кораблей. Исключение составляла лишь 3-я эскадра 5-й дивизии, которая была несколько меньшего против других эскадр состава56.
Флотилии Дунайская, Каспийская, Камчатская и Архангельская ввиду своего незначительного состава на эскадры не подразделялись57.
Дунайская гребная флотилия, принимавшая участие в наших военных действиях на Дунае, состояла из двух батальонов, в состав которых входило 4 парохода, 32 канонерские лодки, 2 баржи и 2 бота, всего 40 судов со 108 орудиями, 140 фалько-нетами и около 2000 экипажа58. В действительности же наличный состав морских чинов на этой флотилии едва доходил до 850 человек59. [553]
Обеспеченность судов Черноморского флота порохом и снарядами указана в приложениях60.
Боевую силу личного состава флота составляли морские экипажи, служившие административной единицей.
Всего у нас было 48 экипажей, 1 гвардейский и 47 флотских.
Гвардейский и № 1—28 комплектовали суда Балтийского флота, № 29—45 — Черноморского флота, № 46 — Каспийской и № 47 — Камчатской флотилии.
Штатами, установленными в начале царствования императора Николая Павловича, численность экипажей вместе с нестроевыми была около 1000 человек.
Каждый экипаж подразделялся на 8 рот силой в 100 рядовых каждая. К экипажам были приписаны одно или несколько судов, команда которых и набиралась из соответствующих экипажей.
Высшим административным соединением личного состава флота являлись бригады, составлявшиеся из трех экипажей каждая, за исключением 6-й бригады Черноморского флота, в которой было два экипажа, и дивизии — из трех бригад каждая.
Таким образом, в Балтийском флоте было 9 бригад, соединенных в три дивизии, 1, 2-ю и 3-ю, и в Черноморском флоте шесть бригад, входивших в состав 4-й и 5-й дивизий.
Соединение флотских экипажей в бригады соответствовало соединению судов в эскадры, и бригадный командир обыкновенно являлся и начальником соответствующей эскадры. Такой мерой было достигнуто объединение административного управления личным составом флота с боевым управлением им в море.
Кроме флотских экипажей, входили в состав морских вооруженных сил также экипажи ластовые и рабочие.
Первые формировались из чинов, не способных к линейной службе во флотских экипажах, и употреблялись для разных береговых служб при портах, а также для комплектования некоторых портовых судов. Всего было пять ластовых экипажей: три для Балтийского и два для Черноморского флотов.
Рабочие экипажи состояли из мастеровых для кораблестроения и для других адмиралтейских работ, но чины этих экипажей на время морских кампаний назначались также и на военные суда. В Балтийском флоте таких экипажей было 10 и в Черноморском 9, носивших общую нумерацию от 1-го до 19-го.
Следует упомянуть еще о двух учебных морских экипажах, по одному для Балтийского и Черноморского флотов, о штурманском полуэкипаже в Балтийском флоте и штурманской роте в Черноморском.
Первые исполняли обязанности образцовых частей военно-морского ведомства, а последние, как показывает и само их название, предназначались для подготовки штурманов. [554]
Остальные части морского ведомства здесь не перечисляются, так как они имели исключительно административное и хозяйственное назначение. Они переименованы в приложении, указывающем квартирное расположение частей нашего флота61.
Численный состав флота был определен штатами, установленными еще в начале царствования императора Николая Павловича; он равнялся 90 000 офицерам и нижним чинам. Этот штат был сохранен и до Крымской кампании. По спискам 1853 года у нас числилось в Балтийском флоте 2275 штаб- и обер-офицеров и 50 571 нижний чин и в Черноморском флоте 1472 штаб- и обер-офицера и 36 667 нижних чинов; всего же было 3747 офицеров и 87 238 нижних чинов, что в общей сложности составляло 90 985 человек62.
Но этот наличный состав был далеко не достаточен для надобностей флота 1853 года. В одной первой флотской дивизии до штата недоставало 66 офицеров и 712 нижних чинов63. В Черноморском флоте этот некомплект на судах был еще больше. На судах Дунайской флотилии, например, находилась только половина личного состава, полагавшегося по штату64.
Такой недостаток в личном составе нашего флота отчасти зависел от увеличения числа судов сравнительно с их числом, существовавшим во время утверждения штатов.
В Черноморском флоте65, например, число вооружавшихся для плавания судов увеличилось с 69 до 125, а для комплектования их оставались все те же 17 экипажей. Недостающих офицеров и нижних чинов приходилось при снаряжении судов в море пополнять с оставшихся без плавания, а также и вольными матросами66. Но в 1853 году, при общем движении Черноморского флота, укомплектование судов и особенно линейных кораблей и фрегатов наличными средствами экипажей было совершенно невозможно, а потому пришлось отказаться от вооружения многих мелких судов и их экипажами докомплектовать корабли и фрегаты. [555]
Самой же коренной причиной недостаточной численности личного состава флота было чрезмерно большое число людей, изъятых из строя и находившихся на нестроевых должностях67.
Боевую силу флота к этому времени68 составляли только 50 000 человек69, кроме бессрочноотпускных. Остальные 38 000 нижних чинов находились в рабочих и ластовых экипажах, в корпусе инженеров морской строительной части, портовых госпитальных ротах, межевой роте топографов корабельных лесов, в учебном морском, рабочем и первом морском учебном экипажах.
Благодаря этому в одних только флотских экипажах в 1853 году недоставало 289 офицеров и 4043 нижних чина, но зато в побочных отраслях морской службы их был излишек.
В канцеляриях и управлениях морского ведомства, кроме указанного выше числа военных чинов, находилось еще 1500 гражданских чиновников и около 1300 писарей, т. е. около 2800 человек. Таким образом, на каждые 25 человек боевого состава флота приходилось по одному лицу, занимавшемуся делопроизводством70.
Матросами флот наш пополнялся при помощи рекрутских наборов на общих основаниях с сухопутной армией; в состав его также вступали на правах матросов и прочие лица, перечисленные в отделе комплектования нижними чинами нашей армии. До 1853 года рекруты во флот назначались без определенного порядка; с этого же года порядок комплектования флота матросами был несколько изменен в выгодную для него сторону.
По положению 1853 года, флот начал комплектоваться рекрутами лишь из нескольких назначенных для этого губерний, жители которых занимались преимущественно судоходством и рыболовством71.
Сроки службы нижних чинов флота, увольнение их в бессрочные и годовые отпуска и в отставку были также в общем тождественны с сухопутной армией, а потому мы на них и не будем останавливаться.
Незначительное отличие флота в этом отношении заключалось в существовании так называемых вольных матросов. Это были особые цехи или матросские общества, в которые могли добровольно поступать молодые люди из мещан, вольноотпущенных и разночинцев. Цель учреждения их состояла в подготовке для купеческого флота хороших матросов.
Поступившие в вольные матросы освобождались от платежа разных податей и повинностей, за что обязывались прослужить не менее 10 лет. При этом в первые пять лет они служили для практики на наших преимущественно мелких военных судах и за это время получали вещевое и провиантское довольствие наравне с линейными матросами, от которых отличались только отсутствием якорей на погонных пуговицах. [556]
Первоначально цехи вольных матросов были учреждены в 1834 году для Черноморского флота в Алешках Таврической и Никополе Екатеринославской губерний, а через десять лет из питомцев Воспитательного дома был учрежден в Кронштадте цех вольных матросов для Балтийского флота.
Число вольных матросов было весьма незначительно. В начале пятидесятых годов в Черноморском флоте их числилось налицо всего 1600 человек, а в Балтийском лишь 100 человек72.
Количество бессрочноотпускных во флоте было крайне незначительно. В 1853 году их по спискам числилось всего 6245 человек73 на весь флот, причем эта категория людей отличалась теми же недостатками, как и бессрочноотпускные сухопутной армии: престарелый возраст, болезненность, а потому и большой процент не являвшихся на службу; призыв 1854 года вполне оправдал это предположение. Из всего числа отпускных флота не явилось к призыву, по болезни, дряхлости и смерти 2000 человек.
Бессрочноотпускные нижние чины были расписаны по флотам, а в каждом флоте по портам, куда они и должны были являться в случае призыва74. Впрочем, в начале войны часть отпускных Балтийского флота была направлена в порты Черноморского флота.
Пополнение флота унтер-офицерами по большей части производилось из нижних чинов учебных морских экипажей, а также и производством в это звание достойных матросов.
Учебных экипажей, как сказано выше, у нас было два: первый — в Кронштадте для надобностей Балтийского флота и второй — в Николаеве, для Черноморского флота. Пополнялись они преимущественно кантонистами75.
Обучение молодых людей в учебных морских экипажах состояло из преподавания им общеобразовательных предметов, строевых занятий и практического плавания на судах.
Их обучали Закону Божию, чтению, письму, арифметике, включая тройное правило, а наиболее способных, подготовлявшихся в морскую артиллерию, и начальной геометрии. Строевые занятия состояли из практического ознакомления с предстоящей им деятельностью на корабле и из учений фронтового, до батальонного включительно, а также стрелкового и изучения гарнизонного устава. Летом же старшие ученики ходили в практическое плавание на судах флота, а младшие — на особом практическом судне. Обучаемые по достижении ими 20-летнего возраста выпускались, если они окажутся достойными по поведению и учению, во флот унтер-офицерами, по мере потребности в последних.
Достоинства и недостатки учебных морских экипажей соответствовали вообще всем учреждениям такого рода. Они давали флоту унтер-офицеров безусловно теоретически хорошо подготовленных, но молодых, практически неопытных, совершенно незнакомых с бытом матросов и потому не могших оказывать на них необходимого нравственного воздействия. Да, наконец, и теоретическая подготовка их во многом зависела от того направления занятий, которому придерживались в учебных экипажах. Увлечение сухопутным строевым образованием в Балтийском флоте и короткие периоды практического плавания клали особо неблагоприятный отпечаток на подготовку унтер-офицеров этого флота.
С другой стороны, обширность и разнообразие требований, предъявляемых унтер-офицерам флота, делали очень затруднительной надлежащую подготовку унтер-офицеров в самих частях.
Подготовка офицеров для флота производилась почти исключительно в Морском кадетском корпусе в Петербурге. Незначительный контингент офицеров пополнялся, впрочем, и производством юнкеров флота по выдержании ими установленного офицерского экзамена по программе, соответствовавшей программе Морского корпуса, и при условии плавания на военном судне не менее двух кампаний.
Что же касается производства в офицеры нижних чинов, поступивших по набору и дослужившихся до звания унтер-офицеров, [558] то они предназначались лишь для укомплектования нелинейных команд и нестроевых должностей76. Требования, предъявляемые этой категории лиц для получения офицерского звания, приравнивались в общем к требованиям от унтер-офицеров сухопутных войск.
В юнкера флота поступали юноши привилегированных сословий, но с более высоким уровнем образования, чем юнкера сухопутных войск, так как образовательный ценз для офицеров флота был более высокий и соответствовал требованиям, предъявлявшимся офицерам специальных родов оружия нашей армии.
В Черноморском флоте юнкера для лучшей подготовки к офицерскому званию собирались, по инициативе генерал-адъютанта Корнилова77, в Николаеве в особую школу, где и обучались назначенными для этого преподавателями. В 1852 году эта частная инициатива адмирала Корнилова была узаконена учреждением в Николаеве училища флотских юнкеров, впоследствии переименованного в гардемаринскую роту.
Морской кадетский корпус имел характер всех военно-учебных заведений того времени. Но нахождение его в столице и на глазах у государя, отличавшего это заведение своим особым вниманием, позволили обставить в учебном отношении Морской кадетский корпус, этот почти единственный рассадник офицеров флота, очень роскошно.
Поступали в корпус преимущественно дети флотских офицеров и дворяне. Курс наук продолжался шесть лет и состоял из кадетского, [559] или общего, курса и гардемаринского. По своей программе Морской кадетский корпус в общем приравнивался к программам артиллерийского и инженерного училищ. В гардемаринском же, или специальном, курсе преподавались, кроме общих наук и трех иностранных языков, теоретически и практически все предметы, относящиеся к морскому искусству. Летом кадеты выходили в практическое плавание на судах, приписанных к корпусу. Сверх того, кадеты в достаточной степени обучались фронтовой службе78.
Штат Морского корпуса состоял из 600 воспитанников, подразделенных на пять рот, из которых старшая называлась гардемаринской.
Кадеты, окончившие успешно курс, выпускались, в числе около 70 человек ежегодно, во флот мичманами.
С 1827 года при Морском корпусе был учрежден офицерский класс, в который из каждого выпуска поступало до 10 лучших офицеров. Курс офицерских классов был трехлетний.

Так как в будущем нам придется касаться боевых действий флота, то скажем несколько слов о морской тактике того времени.
Всякий порядок флота, в котором корабли располагались для совершения какого-либо действия, назывался строем или ордером. В парусном флоте такое расположение находилось в полной зависимости от направления дующего ветра.
Расположение флота для сражения называлось боевым строем (ордером баталии, линией баталии). В этом строю корабли располагались в одну линию, под острым углом к направлению ветра (бейдевинд), с правой или левой стороны и шли один другому в затылок (в кильватер).
Остальные строи флота должны были давать возможность скоро и удобно перестраиваться в боевой строй.
Для движения флота в походе, для крейсерства и в ожидании встречи с неприятелем применялись походные строи или ордеры марша. Наиболее употребляемыми из них были два следующие строя: в первом корабли располагались на одной из двух линий бейдевинда, т. е. на линии под острым углом к дувшему с той или другой стороны ветру, но шли в том направлении, которое им было указано. Во втором походном строе корабли ставились по линии, перпендикулярной к ветру, но так же, как и в первом строю, шли в направлении данного им курса.
Первый строй применялся в том случае, когда было известно, какой стороной придется принять бой, а второй — когда это условие не было еще определено.
Оба эти строя давали возможность скоро и легко перейти в боевой порядок, но оба они имели весьма важный недостаток, состоявший [560] в том, что кораблям, идущим в шахматном порядке, было очень трудно удерживать свои места.
Когда флот состоял из большого числа кораблей, то он двигался на походе в двух или трех колоннах, причем соответствующие корабли колонн должны были находиться на линии ветра, или на траверсе курса.
Отступавший от сильнейшего неприятеля флот или флот, составлявший конвой транспортов, располагался на двух линиях бейдевинда, углом к ветру, и все корабли шли произвольным курсом; адмирал находился в вершине угла. Этот строй назывался отступным строем, или строем конвоя.
Все движения флота для приведения его в порядок или для перехода из одного строя в другой назывались морскими эволюциями. Это была самая существенная часть морской тактики, и флот, искусный в морских эволюциях, всегда имел преимущество над необученным неприятелем.
Главные эволюционные движения были следующие:
1) Приведение флота в какой-либо строй, если он еще не был выстроен или, благодаря случайным обстоятельствам, строй этот нарушился. Каждый корабль в таком случае старался достигнуть своего места кратчайшим путем, наблюдая, чтобы не мешать один другому, не проходить перед носом другого корабля и проч. 2)
Переход с одного галса на другой, с сохранением того же строя. Эта эволюция состояла в том, что флот, двигавшийся под известным углом к ветру, который дул, например, с левой стороны, сохранял тот же строй, но ветер уже дул под тем же углом с противоположной стороны. Переход флота с одного галса на другой был совершаем или последовательным движением кораблей, или же одновременным. При последовательном движении каждый корабль поворачивал в той точке, в которой поворотил передовой корабль. При этом следовало принимать во внимание расстояние между кораблями, качества ближайших судов, ход корабля, состояние моря и силу ветра. Одновременный поворот мог удобно производиться только при большем расстоянии между кораблями. 3)
Исправление строя при перемене ветра. Так как линии, на которых располагался флот, вполне зависели от направления ветра, то при перемене его флот находился уже не в том строю, в котором был расположен ранее, а потому приходилось, как только устанавливалось новое направление ветра, исправлять строй. Делалось это исправление, смотря по обстоятельствам, по передовому, среднему или заднему кораблю.
Переход из одного строя в другой. Число этих эволюции во флоте было бесконечно велико. Из каждого строя флот мог переходить во все остальные четырнадцать строев, что при различных соединениях давало 210 разнообразных построений; но так как многие [561] построения можно было делать на тот или другой галс и почти каждое построение производилось последовательным или одновременным движением, то число этого рода эволюции увеличивалось еще более. Впрочем, на практике число перестроений значительно уменьшалось тем обстоятельством, что избегали переходить из одного сложного строя непосредственно в другие, а переходили в простые и более необходимые строи, из этих же строев переходили уже в требуемое сложное построение.
Эволюции исполнялись по сигналам с адмиральского корабля, причем каждое судно старалось прибавкой или убавкой парусов соразмерить свой ход с расстоянием, которое ему нужно было пройти.
Одно перечисление всех строев и эволюции флота показывает, насколько морское дело того времени зависело от состава экипажа и его подготовленности к своему сложному ремеслу.
Что касается правил морской тактики парусного флота, то они подразделялись на две части — действия при встрече с неприятелем отдельных судов и целых эскадр и флотов.
Отдельное судно, завидев на горизонте неприятеля, сравнивало силу своих данных с противником, т. е. силу артиллерии и скорость хода, и, сообразно с полученными результатами, соображало свои движения так, чтобы скорее соединиться с неприятелем или же удалиться от него.
Приближаясь к неприятелю, судно подготовлялось к сражению. По тревоге все занимали назначенные каждому по боевому расписанию места, раскрепляли орудия, приготовляли артиллерийские принадлежности и абордажное оружие. Принимались меры [562] к лучшему обеспечению вооружения корабля от неприятельского огня, подготовляли запасный рангоут и такелаж и делали прочие необходимые для боя приготовления.
Подойдя к противнику на расстояние пушечного выстрела, судно старалось занять наиболее выгодное положение и открывало преимущественно одиночный, весьма частый огонь, избегая стрелять залпами, которые разрушительно на него действовали. Капитан, внимательно следя за ходом боя, наблюдал движение неприятельского судна и старался предугадать эти движения, чтобы воспользоваться всеми ошибками противника. Если было основание полагать, что бой может скорее и с лучшими результатами кончиться при помощи рукопашной схватки, или если обстоятельства заставляли суда сойтись, тогда вызывали стрелковую и абордажную партии и быстро бросались на неприятельское судно, стараясь им завладеть и обезоружить команду. Когда одно из сражающихся судов приводилось благодаря потере рангоута или открывшейся течи в невозможность ни уклониться от боя, ни продолжать его, то оно или сцеплялось с неприятельским судном и взрывало и его и себя на воздух, или же признавало себя прекращением пальбы и спуском флага побежденным.
Эскадра или флот для лучшего управления разделялись на три части: авангард, главные силы и арьергард, которые при обилии судов, в свою очередь, подразделялись, на общем основании, на эскадры. В небольших эскадрах такое подразделение не было обязательным. Командующий флотом имел свой флаг на самом сильном или лучшем корабле и посредством сигналов управлял всеми движениями флота. От благоустроенного флота требовалось, чтобы по сигналу адмирала он мог в самое короткое время выстроиться в предназначенный строй и производить быстро и сноровисто все эволюции.
При встрече с неприятелем все внимание адмирала обращалось на то, чтобы вступить в бой в наивыгоднейших условиях и противопоставить неприятелю сплошную линию артиллерийского огня. Так как в морских сражениях имело большое влияние на ход всего дела положение враждующих сторон относительно ветра, то каждый из адмиралов старался искусными движениями выиграть у неприятеля ветер. Такое положение представляло в боевом отношении много выгод. Наветренный флот выбирал время для начала боя, рода атаки и, представляя из себя нападающую сторону, мог переменами своего положения беспокоить и утомлять неприятеля. В техническом отношении также было много выгод на стороне наветренного флота: он меньше страдал от огня, дым не мешал стрельбе, легче было избежать пожара от своих выстрелов и проч.; но зато в случае неудачи наветренному флоту было трудно уклониться от неприятеля, не подвергнувшись совершенному поражению: поврежденные корабли сносились на неприятельскую линию, при крепком [563] ветре и сильном волнении часто было невозможно стрелять из орудий нижних батарей ввиду сильного крена судна.
Введение винтовых судов в состав парусного флота западных держав заставило несколько изменить взгляды на морскую тактику.
Прежний боевой строй в одну линию признавался при новых условиях годным только для небольшой эскадры, примерно в пять кораблей; при большем же числе предполагали более удобным корабли строить для боя в две колонны на линии галфвинда (т. е. ветер дует под прямым углом), или при особенной надобности выигрывать ветер на линиях бейдевинда. Пароходы же иметь на обоих флангах между колоннами. Таковой порядок во многом уничтожал выгоды, которые неприятель мог иметь от винтовых кораблей, лишая его возможности быстро ставить этими кораблями наши передовые наветренные корабли в два огня. Особая забота о сохранении линии при встрече с флотом, в состав которого входили и винтовые суда, не имела значения. Рекомендовалось только держаться в плотном строю, чтобы часть эскадры не могла быть атакована превосходными силами без надежды на помощь остальных судов. От пароходов требовалась всегдашняя готовность подать кораблям буксиры. Атаку на неприятельский флот также предлагалось вести двумя колоннами, имея пароходы у задних флангов. При таких условиях современные адмиралы считали винтовые корабли не столь страшными, как они казались по своей новизне79. Однако слабая артиллерия парусных судов на корме и носу давала возможность винтовым судам расстреливать их с этой стороны почти безнаказанно.
Генерал-адъютант Корнилов, выходя 28 октября 1853 года во главе эскадры в крейсерство по Черному морю, резюмировал свои тактические взгляды в следующих словах приказа по эскадре80:
«Я не считаю нужным излагать каких-либо наставлений. Действовать соединенно, помогая друг другу, и на самое близкое расстояние, по-моему, — лучшая тактика».
Кроме сражения под парусами, флот мог принять бой и на якоре. Результаты таких сражений бывали обыкновенно самые решительные и кончались полным уничтожением одной из сторон (Наварин, Синоп).
Если флот решался по каким бы то ни было обстоятельствам, а чаще всего ввиду своей сравнительно с неприятелем слабости, принять сражение на якоре, то он старался расположиться под прикрытием приморских крепостей, береговых батарей или вообще старался обеспечить свои фланги местными преградами. Суда располагались таким образом, чтобы они могли лучше сосредоточить свои выстрелы по подходящему флоту, а крепость или береговые батареи могли им содействовать. Иногда ставший на якорь флот ограждался бонами или затопленными в проходах судами, а между судами протягивались кабельтовы (стосаженной длины канаты), [564] чтобы таким образом воспрепятствовать неприятелю вести атаку с двух сторон.
Адмирал Корнилов рекомендовал, например, для встречи неприятеля на якоре строить флот в две линии81 в шахматном порядке, несколько уступом внутрь от той преграды, которая должна была прикрывать фланги. В первой линии должны были помещаться корабли, а во второй — фрегаты и пароходы. Под углом к линии кораблей, между ними и преградой, обеспечивающей фланги, ставить несколько судов в уступном порядке. Такое расположение давало возможность встретить неприятеля сильным фронтальным огнем, а по приближении его и перекрестным.
Атакующий флот мог делать нападение на флот, стоявший на якоре, трояким образом: в движении, не становясь в свою очередь на якорь, а обстреливая на ходу стоявший флот; становясь сам на якоре против обороняющихся кораблей, и, наконец, атаковать противника при помощи брандеров. Первый и третий способы никогда не давали значительных результатов, второй же способ, хотя и требовал большой решительности, но очень часто кончался истреблением того или другого флота.

По свидетельству всех современников, замечалось резкое различие между Балтийским и Черноморским флотами в их обучении, воспитании и быте. Оно не было следствием различия качественного состава офицеров и матросов обоих наших [565] флотов. Один и тот же русский простолюдин шел на комплектование матросов и в Балтийском, и в Черном морях; одна и та же молодежь, получившая однообразное морское воспитание и образование, комплектовала офицерский состав. Но различные условия службы обоих флотов и различный характер лиц, стоявших во главе Балтийского и Черноморского флотов, делали подготовку их неодинаковой.
Отличие подготовки Черноморского флота признавалось и с высоты трона. Об этом свидетельствуют и записки современников82, и официальные данные.
Великий князь Константин Николаевич свою всеподданнейшую записку о причинах плохого состояния Балтийского флота83 прямо начинает, как мы упомянули выше, со сравнения его с Черноморским флотом. В этой же записке августейший генерал-адмирал останавливается и на некоторых причинах отсталости Балтийского флота.
«Многие морские офицеры и командиры, — пишет он, — не имеют надлежащей опытности и знания дела, но это потому, что они бывают в море слишком короткое время, а морская служба требует долговременной практики, и, чтобы иметь хороших морских офицеров, надобно посылать постоянно эскадры в море на несколько лет.
В Черном море крейсерство у Абхазских берегов и очередное постоянное плавание нескольких судов в Средиземном море доставляло необходимую практику. Здесь же ежегодное плаванье в Финском заливе, в продолжение нескольких недель, только уменьшает охоту к морской службе, но пользы не приносит»84.
В Балтийском флоте за последнее двадцатилетие царствования императора Николая Павловича чувствовался какой-то застой; на его деятельность как бы ложился отпечаток характера жизни и обучения сухопутной армии того времени.
Как было уже упомянуто выше, сам государь, поставив в первые десять лет своего царствования флот на должную степень, передал управление им князю А. С. Меншикову и свое участие в этом деле ограничил лишь ежегодными смотрами, которые не могли дать ему настоящей картины состояния флота. Печальная истина начала всплывать наружу только с 1853 года, когда ставший во главе Морского ведомства великий князь Константин Николаевич энергично принялся за порученное ему дело.
Личность князя А. С. Меншикова должна была оказывать почти такое же влияние на состояние нашего флота, какое личность князя Паскевича оказывала на состояние армии. Князь Меншиков так же, как Паскевич, пользовался полным доверием и дружбой государя, но не имел, однако, на него такого исключительного влияния; да, кроме того, Паскевич более деятельно проводил в жизнь [566] свои взгляды на дело обучения и воспитания армии, Меншиков же, по самому своему характеру, относился более равнодушно ко всему тому, что было поручено его ведению.
Деятельность Балтийского флота времен князя Меншикова в общем отличалась неподвижностью, замкнутостью, и флот составлял как бы особый мир. Все понятия, порядки, черты и распоряжения в нем носили характер рутины, доходившей до монотонности, которая в особенности увеличивалась редкостью заграничных плаваний, семимесячным стоянием флота в гавани и бессодержательной береговой службой85.
В обучении Балтийского флота значительное место в зимнее время отводилось парадной и строевой сухопутной стороне этого дела86 в самом тесном смысле слова, и в этом отношении добивались, чтобы матросы ничуть не отстали от сухопутных солдат87.
Караульная служба, подготовка ординарцев, ружейные приемы и маршировка отнимали почти все время береговой жизни наших моряков и до того впитались в плоть и кровь начальствующих лиц, что иногда сухопутные понятия переносились в полном объеме и на воду. Для канонерских лодок, например, был почти целиком переделан устав батальонного учения, и их на воде под веслами заставляли проделывать, под многочисленные сигналы барабана и горна, разные построения и перестроения полувзводных и взводных колонн и разные захождения плечом.
Только в 1854 году государь, лично произведя смотр гребной флотилии, убедился в полной несообразности такой постановки дела и приказал изменить устав88.
Обучение Балтийского флота собственно морскому делу производилось зимой в манеже, при обстановке, совершенно извращавшей [567] понятие о настоящей работе на судах. Для этого в манеже была поставлена маленькая мачта и с десяток небольшого калибра орудий, которых совершенно не существовало на вооружении судов. Только в 1853 году, по воле государя, несоответствующая мачта и орудия были убраны из манежа89.
Характер такого обучения, как и должно было ожидать, дал самые печальные результаты90. Когда летом 1854 года государь собрал на корабле «Петр I» военный совет из старших адмиралов и высказал необходимость выхода нашего флота в море для нападения на союзный, то между другими причинами невозможности этого выхода адмиралы заявили, что наши команды мало подготовлены к бою и вообще по управлению парусами слабы.
Офицерский состав Балтийского флота также не находился на высоте своего положения. Лишь немногим из них удалось в продолжительных морских кампаниях свыкнуться и сродниться с морем и приобрести необходимую опытность. Большая часть наших офицеров провела службу свою в строевых занятиях зимой и в коротких практических плаваньях летом, и надобно удивляться, что тягостная и однообразная служба эта в них не подавила окончательно любви к морю и к своему трудному ремеслу91.
Взгляды руководящих сфер Балтийского флота на обучение и воспитание мало отличались от взглядов современных им сухопутных генералов. Все внимание их обращалось на выправку, пригонку обмундирования и умение хорошо подойти на ординарцы. В воспитании проглядывала та же суровость и произвол в телесных наказаниях. На развитие офицеров, на поддержание среди них любви к своему тяжелому ремеслу и на выработку в них необходимой самостоятельности не обращалось никакого внимания92.
О такой подготовке Балтийского флота свидетельствуют и другие современники.
Во всеподданнейшем обзоре за 1861 год генерал-адъютант Краб-бе писал по этому поводу93: «Личный состав офицеров и нижних чинов не соответствовал назначению флота как морской военной силы государства. Плавая в течение короткого лета на слабо выстроенных судах, офицеры не чувствовали ни призвания, ни любви к морскому делу... Поэтому во всем сословии был общий упадок духа».
Генерал-адъютант Литке94, со своей стороны, находил, что главная и существенная наша слабость заключалась в неопытности капитанов. «Кто из нынешних командиров кораблей наших, — писал он, — бывал в морском сражении? Во многих ли из них можно предположить ту верность взгляда и сноровку, ту решительность и самоуверенность, которые теорией не даются и без которых беда в морском бою, где капитан есть властелин своих действий».
Служба нашего Балтийского флота имела еще ту невыгодную сторону, что офицерам и матросам приходилось проводить каждый [568] год все весеннее время в тяжелом и усиленном труде по вооружению двух флотских дивизий для того, чтобы, пробыв только несколько недель в море, опять провести всю осень в работах разоружения. После этого прямо переходили на всю зиму к занятию фронтовой частью, чтобы усиленными учениями вознаградить потерянное летом для фронта время и сравняться с армейскими солдатами.
Эта особенность службы чинов Балтийского флота имела следствием неимоверную болезненность и смертность между матросами и старание офицеров переходить в другие ведомства. Стремление оставлять флот было столь значительно, что в продолжение 15 лет (с 1840 по 1854 год) из одного Балтийского флота вышло в отставку и перешло в другие ведомства 1062 офицера95.
Болезненность и смертность были так велики, что в последние 15 лет (с 1840 по 1854 год) средним числом в Балтийском флоте было в течение года:
больных офицеров — 2133, т. е. 100 % всего числа,
больных нижних чинов — 43 082, т. е. 80 % всего числа;
умерло офицеров — 39, т. е. 19 % всего числа больных,
умерло нижних чинов — 2340, т. е. 18 V2 % всего числа больных96.
Черноморский флот начал вновь возвышаться с 1816 года, когда во главе его стал адмирал Грейг. [569]
Алексей Самуилович Грейг в продолжение семнадцатилетней своей деятельности в звании главного командира Черноморского флота принес ему много пользы. Усиленное судостроение, начало постройки доков, заботы о развитии образования среди офицеров, обращение внимания на практическое обучение моряков в море — все это было делом рук адмирала Грейга97.
Однако к концу его управления флот был далек от совершенства98 . Наиболее страдал его офицерский состав. Современники упрекали Грейга в излишнем пристрастии к грекам, которые вошли в доверие к главному командиру и положительно заполонили собой весь флот. Доходило до того, что в кают-компаниях русский язык был редкостью, и молодые люди, окончившие курс морского корпуса, с большой неохотой шли в Черное море99. В отношении обучения также требовалось достигнуть еще многого.
Управление флотом Грейга представляло только легкий и небрежный абрис, к которому, для того чтобы сделаться картиной, необходимо было прикосновение другой, более решительной кисти100. К счастью, начатое Грейгом дело попало в руки человека, способного не только довершить работу своего предшественника, но и довести Черноморский флот до того нравственного и материального совершенства, до которого мог доходить парусный флот. Таким человеком был адмирал Михаил Петрович Лазарев.
Редко кому из государственных деятелей выпадала такая завидная доля признания заслуг современниками, ближайшим потомством и историей, какая выпала адмиралу Лазареву. Сколько деятелей [570] были чрезмерно возвеличены современниками и низвергнуты впоследствии судом беспристрастной истории; заслуги скольких из них, наоборот, замалчивались ближайшим потомством, и только позднейшее поколение отдавало им должное.
Лазарев составляет в этом отношении счастливое исключение. Значение и заслуги Михаила Петровича ценились друзьями и врагами во время его жизни. Все мелкие людские страсти не могли поколебать положения его, жившего по месту своей службы вдали от двора, в глазах государя, и император Николай Павлович предоставил ему широкий простор в применении в дело его талантов как администратора, как моряка и как воспитателя. Насколько ценили его наши враги, можно судить из того факта, что в Лондоне, когда туда пришло известие о смерти адмирала, англичане, не скрывая своего злорадного чувства, поздравляли друг друга со счастливым для них событием101.
Два года спустя после его кончины началась война, и имя Лазарева с благоговением повторялось его ближайшими сотрудниками и на волнах Синопского рейда, и на бастионах севастопольских. Не приписывали они себе всей славы победы и геройства беспримерной обороны, а относили все это к заслугам своего незабвенного учителя.
«Ты пишешь, что вся Россия приветствует меня с Синопской победой, — писал Павел Степанович Нахимов своему двоюродному брату 19 марта 1854 года102, — я же должен сознаться, что добрым состоянием духа наших команд, прекрасной материальной частью флота Россия обязана покойному благодетелю Черноморского флота адмиралу Михаилу Петровичу Лазареву. Мне же остается благодарить Всевышнего, что Он даровал мне пожать плоды неусыпной заботливости и постоянных трудов бывшего нашего начальника и друга».
И, наконец, теперь, когда наступило время для истории высказать свой правдивый приговор, в капитальной статье контр-адмирала Афанасьева103 адмирал Лазарев предстал в том же ореоле величия и славы, в каком он казался современникам и ближайшему потомству..
Михаил Петрович Лазарев прошел всестороннюю теоретическую и практическую школу морского дела. В звании гардемарина по окончании Морского корпуса он служил волонтером в английском флоте в лучшие времена этого флота, во времена Нельсона, и участвовал с ним в боевых действиях. Эта суровая пятилетняя школа развила в нем, кроме серьезного знания морского дела, строгое сознание обязанностей и редкую любовь к порядку. В дальнейшей своей службе Лазарев совершил три кругосветных плавания, участвовал, командуя кораблем «Азов», в Наваринском бою, где своим искусством и мужеством обратил на себя особое внимание [571] и, наконец, в 1833 году был назначен главным командиром Черноморского флота. Тридцать лет службы на море и участие в боевых действиях имели большое значение в отношении подготовки Лазарева к его дальнейшей деятельности.
Для него не существовало других интересов, кроме интересов моря; в них сосредоточивались его честолюбие, помыслы, надежды, весь смысл его жизни.
Все внимание Лазарева было обращено на одновременное развитие тела и духа Черноморского флота104.
Он обладал незаменимой в руководителе масс способностью отличать талантливых молодых офицеров, воспитывать их и выдвигать, сообразно их способностям. За столом адмирала всегда присутствовало по очереди несколько молодых офицеров. При такой обстановке адмирал знакомился с ними и своей увлекательной беседой, а иногда и другими способами действовал на гибкую душу молодежи и вырабатывал из них отличных служак и любящих свое дело моряков105.
В деле воспитания офицеров Лазарев не прибегал к какой-нибудь шаблонной мере, а соразмерял средства с личными особенностями каждого, но, впрочем, всегда старался действовать на нравственную сторону, старался разбудить в офицере тот священный огонек и любовь к делу, которые должны быть неотъемлемой принадлежностью каждого, посвятившего себя военной и в особенности морской специальности. Для лиц, не удовлетворявших этим требованиям, Лазаревское направление было невыносимо; они сами по себе оставляли ряды флота, и поэтому ко времени Восточной войны корпус офицеров Черноморского флота был действительно образцовым.
Лазарев хорошо понимал, что долгое держание офицеров на неответственных должностях притупляет их энергию и любовь к морю, а потому заботился об увеличении числа судов малого размера, чтобы дать большему количеству возможность самостоятельной и ответственной работы106.
Характер всего обучения флота был чисто практический, боевой; занятий бесцельных, притуплявших ум и сердце, не было; все было направлено к тому, чтобы из каждого сделать опытного и бесстрашного моряка.
Лазарев умел развить среди офицеров своего флота общественное мнение в лучшем смысле этого слова. Все разговоры в кают-компаниях вертелись исключительно на морском деле; каждый офицер знал, что вход его на рейд или уход в море, а также практика в самой бухте обсуждались и критиковались не только адмиралами, капитанами и всем обществом офицеров, но также и всеми жителями Севастополя, всей его интеллигенцией, не исключая и дамского общества. Графская пристань в Севастополе всегда, а в особенности [572] ко времени прихода и ухода эскадр и шлюпочного катанья, была полна народом. Все следили напряженным и опытным глазом за движением каждого судна, и горе было тому офицеру, который не выказывал привычной для черноморца ловкости107.
Особенность морского ремесла и полная зависимость успеха действий парусного флота от точности, аккуратности, быстроты и умения экипажа судна заставили адмирала Лазарева обратить также особое внимание на обучение технической стороне дела. Во всех построениях и судовых учениях требовались точность, тишина и скорость без торопливости. Аккуратность на судах была доведена до крайнего предела108. Несправедливо было бы видеть во всем этом мелочность, излишество. Лазарев отлично понимал, что в судовой обстановке морского плавания и боя нет мелочей и что только такой точностью и педантичностью можно добиться механической и сноровистой работы в каких бы то ни было критических обстоятельствах.
В этом отношении адмирал был неумолимо строг, но строгость эта не была бесцельна и не уменьшала к нему любви и уважения всех его подчиненных109. И в морской мелочной технике Михаил Петрович сумел вызвать во всех соревнование, желание отличиться друг перед другом110: она не влекла за собой того гнета, который давит все живое.
В то время, как князь Паскевич за двадцатитрехлетний срок своего фельдмаршальства не подготовил для России и не оставил в наследство армии ни одного выдающегося генерала, способного [573] стать во главе ее, адмирал Лазарев за свое семнадцатилетнее управление Черноморским флотом подготовил целую массу лиц, способных с достоинством продолжать его работу и с пользой служить родному делу. Среди них особую славу заслужили адмиралы Нахимов и Корнилов.
В выработке из этих двух замечательных лиц знаменитых впоследствии адмиралов играли большую роль уменье Михаила Петровича распознать людей, отсутствие в нем мелкого самолюбия, мешающего дать ход талантливым помощникам, и неустанная работа в распространении среди них всего того, чем богато одарила его самого талантливая натура и обширный опыт.
Павел Степанович Нахимов 19-летним мичманом поступил на фрегат «Крейсер», отправлявшийся под командой Лазарева в кругосветное плавание. Эта случайная встреча имела влияние на всю последующую жизнь и службу Нахимова, который сделался самым преданным почитателем своего первого руководителя на морском поприще111.
Нахимов обладал редкой способностью отличать все тонкости наклонностей своих подчиненных, снисходить к их слабостям, заглядывать в их душу, взвешивать их побуждения112. Этот неоцененный дар сделал его чрезвычайно влиятельным на сослуживцев. Благодаря своему умению и любви говорить с матросами и своей способности подмечать оттенки каждого из них Нахимов сделался знатоком человеческого достоинства, умел действовать на слабую сторону своих подчиненных, говорить с ними по душе, трогать и направлять их своим логичным словом. Такой способ сближения с подчиненными не уменьшал его видимой требовательности в служебном отношении и внушал к нему одинаковые чувства любви и уважения со стороны всех его подчиненных.
Отличительная черта характера Нахимова и его служебных воззрений состояла именно в том, что он в каждом матросе видел прежде всего человека, а не машину; он старался, как и адмирал Лазарев, взятый им во всем за образец, развить прежде всего духовную силу человека113.
Нахимов хорошо сознавал, что одна техническая сторона дела, хотя бы доведенная до тонкости, не поддержит чести флага в те критические минуты, которые требуют полного подчинения чувств человека высшим чувствам защитника чести и славы своей родины и флота114.
Нахимов считался лучшим моряком обоих наших флотов. Только одной этой чести он и добивался, а на все остальное смотрел с равнодушием философа"5.
Такой характер и система Павла Степановича дали ему ту нравственную силу, которая двигала обожавших его матросов на подвиги неимоверные. Сказочная оборона Севастополя перестанет [574] быть легендарной, если принять во внимание, кто стоял во главе защитников города, кто воспитал их, сумев возбудить в них те возвышенные чувства масс, которые двигают миром и не поддаются материальному подсчету холодного рассудка.
Совсем с иным оттенком характера был другой помощник Лазарева, Владимир Алексеевич Корнилов. Человек блестящих способностей, образованный116, честолюбивый, энергичный, Корнилов в молодости своей стоял на распутье между светской жизнью столицы и служебной карьерой. Счастливый случай столкнул его в минуту этого перелома с Михаилом Петровичем Лазаревым, и с тех пор имена их обоих стали неразрывны. Корнилов не только был обязан Лазареву своим перерождением, но и своим воспитанием, морским образованием и движением по службе. Лазарев наметил в Корнилове преемника своей деятельности и приложил всю силу своего таланта и ума, чтобы подготовить достойного по себе наместника117.
Из Владимира Алексеевича образовался отличный администратор, превосходный моряк и человек, умевший повелевать и влиять на массы. Но влияние это было основано на несколько иных началах, чем у Павла Степановича Нахимова. Его воздействие не исходило из глубины его сердца, а было следствием выработанной системы, непоколебимой энергии и природного таланта повелевать.
Владимир Алексеевич нелегко подчинял свои убеждения воле и власти другого человека, который не разделял с ним его мнений и воззрений, и в этом отношении он резко отличался от Лазарева и Нахимова118.
Корнилов обладал умением употреблять с пользой способности и самолюбие подчиненных; каждый офицер имел у него на корабле свое место и свою обязанность, с личной ответственностью. В обучении матросов он требовал аккуратности и скорости во всех работах. Тишина и порядок на корабле были примерные119. При артиллерийском учении все производилось методически, как-то: умение и быстрота заряжания, верность прицеливания, скорость подачи снарядов, удобство всех приспособлений в бою.
Вся система обучения у Корнилова была совершенно иная. Он ни в чем не хотел отстать от Нахимова, но достигал этого равенства усиленным и очень часто чрезмерным утомлением людей, заставляя их чуть ли не десятки раз проделывать какое-нибудь трудное упражнение120.
В служебных отношениях с офицерами Корнилов отличался необыкновенной требовательностью. От его зоркого взгляда не ускользал малейший промах, который всегда ставился виновнику на вид словесно или письменно, и иногда в довольно жесткой форме121.
«Контр-адмиралов у нас много, — говорил Лазарев о Корнилове122, — но нелегко избрать такого, который соединял бы в себе и познания морского дела и просвещение настоящего времени, и которому без опасения можно было бы в критических обстоятельствах доверить и честь флага, и честь нации».
В руках Лазарева, Корнилова и Нахимова, людей, отмеченных особыми талантами, любовью к своему делу, посвятивших ему все свои физические и моральные силы, наконец, людей, выработавших строгую программу своей деятельности, находилось воспитание и обучение Черноморского флота. Эти деятели при помощи целой массы подготовленных ими в долгие годы совместной службы достойных помощников дружной семьей работами над усовершенствованием родного им Черноморского флота и достигли в этом отношении совершенства.
Выше было уже выяснено то блестящее состояние, в котором находилась [576] материальная часть флота. В таком же состоянии, по свидетельству всех современников, находилось и его обучение, воспитание и внутренний быт123.
Обучение было направлено исключительно в сторону боевых требований без каких-либо увлечений мирного времени124; в воспитании старались развить в офицерах и матросах чувство человеческого достоинства125, сознательное исполнение долга, необходимую самостоятельность, отнюдь не попуская строгой дисциплины того времени; в бытовой стороне господствовала забота о хорошем содержании и пище матроса126, о своевременном удовлетворении его всем полагающимся от казны содержанием, об умственном развитии офицеров127 и общественной их жизни128.
«Jamais cette flotte n'a йгй aussi forte et aussi belle», — писал не щедрый на похвалы князь Меншиков графу А. Ф. Орлову129.
«Севастополь держится, — писал он же князю Горчакову130, — благодаря геройскому мужеству морских экипажей, которые служат при пушках и весело подвергают себя смерти: это для них праздник!»
В этом отличии воспитания и обучения Черноморского флота был залог славы черноморцев, которую они стяжали на севастопольских окопах и которая им принадлежит навеки.
Дети одной и той же русской семьи, они ничем не отличались по своим внутренним качествам от остального состава наших вооруженных сил, но были иначе ведены, иначе воспитаны, и плодотворные результаты работы руководителей этого флота говорят сами за себя.

 

 


Примечания

 

1 Полн. свод законов Росс, имп., кн. штат.
2 Выгода иметь на корабле однокалиберную артиллерию заключалась в особенности в том, что этим избегалось возможное перепутывание во время боя снарядов, подаваемых в разные деки. Вот почему верхние деки предпочитали вооружать пушко-каронадами и каронадами такого же калибра, который имели пушки на вооружении нижних деков.
3 Военная энцикл. лексик. 1855. Т. III и VII.
4 По данным Архива Морского министерства, корабли Черноморского флота имели средства высадить в один рейс до 500 человек в полном вооружении.
5 Письмо князя Горчакова князю Меншикову 17 июня 1853 г. Архив воен. уч. ком. Главн. шт., отд. 2, д. № 4253.
6 Донес, ген.-адъют. Корнилова. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1854 г., д. №42.
7 Архив Морск. мин., техн. свед. о Черном, флоте.
8 Военная энцикл. лексик. 1853.
9 Архив Морск. мин., канц. ген.-адмир., 1853 г., д. № 24.
10 Там же, д. №23. [577]
11 Архив Морск. мин., канц. ген.-адмир., 1852 г., д. № 11.
12 Рукоп. записка адм. Асланбекова.
13 «Долгом своим поставляю донести, — писал он в конце 1798 года графу Кушелеву, — что корабли и фрегаты в прошлую войну строились с великой поспешностью, только чтобы поспевали в военное дело. От такого поспешного построения не так крепки, а часто и многие гнилости уже в членах показываются. Артиллерия на всей эскадре весьма тяжелая, посему всегда, когда хожу я на море, стараюсь для сохранения судов избегать крепких ветров и уходить в закрытие к берегам».
14 «Правительство, как кажется, довольствовалось только тем, — писал в январе 1854 года вице-адмирал Меликов великому князю Константину Николаевичу, — что оно имело флот для случайностей, которые иногда могут представиться» (Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 24).
15 Декабрист Штенгель в письме к императору Николаю Павловичу от 11 января 1826 года так рисует состояние нашего флота Александровской эпохи:
«Корабли ежегодно строились, отводились в Кронштадт и нередко гнили, не сделав ни одной кампании. И теперь — более 4 или 5 кораблей, которых нельзя выслать в море, ибо мачты для сего переставляются с одного корабля на другой. Прочие, хотя число их немалое, не имеют вооружения. Итак, переводится последний лес, тратятся деньги, а флота нет. Но в царствование блаженной памяти родителя вашего в 1797 году выходило 27 кораблей всем снабженных, а в 1801 году готовилось 45 вымпелов! Можно сказать, что прекраснейшее творение Великого Петра уничтожено совершенно. Теперь на случай войны некого и не с чем выслать в море»//Русский архив. 1895. Кн. 1.
16 Коргуев Н. Русский флот//Морской сборник. 1896. № 7.
17 Там же.
18 Вице-адмирал Меликов в своем докладе великому князю Константину Николаевичу так характеризует деятельность императора Николая Павловича по содержанию флота в надлежащем виде:
«Со времени вступления на престол ныне царствующего государя императора началась новая эпоха для нашего флота. Принимая во внимание, что от сего времени действия морских сил будут необходимы во всякой европейской войне, Его Императорское Величество с самых первых дней своего царствования изволил изъявить непременную волю на счет приведения флота в такое положение, чтобы оный был действительным оплотом государства и мог содействовать всяким предприятиям, к чести и безопасности империи относящимся.
К осуществлению этой мысли со стороны государя императора было сделано все, что нужно. Для флота изданы были штаты в размерах, соответственных величию России, и морскому начальству преподаны были все средства к приведению наших морских сил в размеры, предписанные штатами. Бюджет Морского министерства был увеличен более чем вдвое; учебные заведения увеличены в количестве и поставлены на степень совершенства; для обеспечения наших адмиралтейств навсегда в лесном материале назначено было передать в морское ведомство все леса империи; наконец, все предположения морского начальства, которые могли [578] привести к ближайшему исполнению воли Его Величества, всегда были принимаемы во внимание».
Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 24.
19 Письмо великого князя Константина Николаевича к князю Меншикову от 15 июля 1853 года. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 13.
20 Состояние наших флотов перед Крымской войной более подробно мы изложим несколько ниже.
21 Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Николая I.
22 Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 24.
23 Письмо к князю Меншикову от 8 июня 1853 года. Архив военн. уч. ком. Гл. шт., отд. 2, д. № 4253.
24 Курсив подлинника.
25 Мордвинов П. Русское военное судостроение/Морской сборник. 1880. Кн. 7.
26 Всеподд. докл. от 6 февраля 1826 года.
27 Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Александра II, № 200. Всепод. отч. великого князя Константина Николаевича по морск. вед. за 1855—1880 гг. Ср. со всеподд. отч. великого князя Константина Николаевича за 1853 г. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1854 г., д. Na 16.
28 Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1851 г., д. № 5.
29 Ср. со всепод. докл. великого князя Константина Николаевича. Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Александра II, № 200.
30 Подробнее см. в приложении № 37. Ср. всеподд. донес, князя Меншикова от 4 февраля 1854 г., № 248. Архив воен. уч. ком. Гл. шт., отд. 2, д. №4251.
31 Подробные данные о наших пароходо-фрегатах Балтийского и Черноморского флотов см. в приложении № 189.
32 Архив Морск. мин., воен. пох. канц., 1853 г., д. № 155/84.
33 Курсив подлинника.
34 Архив Морск. мин., воен. пох. канц., 1853 г., д. № 155/84.
35 Рукопись.
36 Средняя часть мачты.
37 Рапорт адмирала Рикорда великому князю Константину Николаевичу 27 августа 1854 г., № 671. Архив Морск. мин., инсп. деп., 1 отд., 2 ст., 1854 г., д. № 437 и рукоп. дневник фл.-ад. Аркаса.
38 Рукоп. дневник фл.-ад. Аркаса. Севастопольский музей.
39 Письмо Крылова П. С. Лутковскому 16 июля 1853 г. Севастопольский музей.
40 В приложении № 190 мы помещаем сравнительную ведомость главных измерений и элементов парусных кораблей и фрегатов русского, английского и французского флотов, принимавших участие в Крымской войне. Сравнение данных этой ведомости показывает, что черноморские суда ни по своим размерам, ни по боевым элементам не уступали иностранным.
41 Архив Морск. мин., воен. пох. канц., 1853 г., д. № 155/84.
42 Рапорт ген.-адм. Корнилова 7 ноября 1853 г., № 335. Черн. центр, архив в Николаеве, кн. 23, оп. 1854, д. № 1763, св. 61. [579]
43 Всепод. записка великого князя Константина Николаевича. См. приложение № 191.
44 «Посетил нас, — писал В. П. Лазарев А. И. Веревкину 23 сентября 1841 года, — главный кораблестроитель английского флота сэр Вильям Саймондс, желавший видеть, в каком положении у нас флот и кораблестроение. Он хорошо был принят государем в Петербурге и имел разрешение побывать в Черном море. Тут пришлось, показав ему все, что есть у нас в Николаеве, отправиться с ним в Севастополь. Там он видел наш флот и посещал почти все военные суда и, кажется, сверх ожидания своего, нашел все в гораздо лучшем и большем размере, нежели он полагал найти, молчал, закусывая губы. А после из писем его к английскому в Одессе консулу я увидел, что он относился в весьма лестных для нас выражениях. «Там пахнет, — говорил он, — морской нацией, чего в Балтике я не заметил, и ежели правительство поддержит, то морская часть в Черном море в скором времени очень усилится». Он судами нашими очень любовался и всем, что на них есть, как-то: красивой постройкой, покроем парусов, рангоутов, гребными судами, кузнечной работой и отделкой вообще»//Русский архив. 1-883. Кн. 6.
45 Рейтерн. Опыт кратк. сравн. исслед. морск. бюдж. англ. и франц. 1846—1852 г. Морской сборник за 1854 г.
46 Там же.
47 Морской сборник за 1854 г., № 1.
48 Письмо кап.-лейт. Шестакова к В. А. Корнилову из Лондона от 3 (15) августа 1853 г. Архив морск. мин.,канц. ген.-адм., д. No 14 и донесение барона Бруннова канцлеру от 15 (27) августа 1853 г., № 234 (Архив Мин. иностр. дел. Londres, 1853).
49 Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. императора Александра II, № 200.
50 Всеподд. отч. великого князя Константина Николаевича по Морск. вед. за 1855—1880 гг.
51 Мордвинов П. Русское военное судостроение//Морской сборник. 1880. Кн. 8.
52 Коргуева П. Русский флот//Морской сборник. 1896. Кн. 7.
53 Собств. дневник фл.-адм. Аркаса. Рукопись.
54 Мы очень жалеем, что лишены были возможности просмотреть эти интересные документы в подлинниках.
55 Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Александра II, No 200. Из всепод. отч. вел. князя Константина Николаевича по Морск. вед. за 1855—1880 гг.
56 Подробный состав Балтийского и Черноморского флотов, с подразделением их на дивизии и эскадры, помещен в приложениях № 192 и 193.
Вооружение каждого отдельного судна Черноморского флота, принимавшего наиболее активное участие во время войны, указано в приложении № 194.
Действительное состояние судов как этого флота, так и Балтийского и годность их к службе видны из ведомостей, помещаемых в приложении № 195.
57 Подробный состав этих флотилий см. в приложении № 196. [580]
58 Подробности см. в приложении № 197.
59 Архив воен. уч. ком. Гл. шт., отд. 2, д. № 4258.
60 См. приложения № 198, 199 и 200.
61 Квартирное расписание частей нашего флота к январю 1853 года см. в приложении № 201.
62 Всепод. отч. ген.-адм. за 1853 г.; Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. №46иИнсп. деп., 1 отд., 2 ст.; 1855 г., д. № 389; Архив Морск. мин., инсп. деп., 1 отд., 2 ст., 1855 г., д. № 389.
63 Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 24.
64 «Votre flottille, — писал по этому поводу князь Горчаков князю Меншикову 23 июля 1853 г. (Архив воен. уч. ком. Гл. шт, отд. 2, д. № 4253), — n'a que la moitiй de son personnel. Je serais heureux si Vous pouviez la complйter Vous-mkme. Mais je crois que Vous ne le pouvez pas. Dans ce cas je penseйrire au Ministre de la guerre pour le prier de la faire complйter».
65 Записка ген.-адъют. Корнилова 30 ноября 1853 г. Архив воен. уч. ком. Гл. шт., отд. 2, д. № 4258.
66 О вольных матросах см. ниже.
67 Впервые против такого ненормального положения вещей восстал вел. князь Константин Николаевич в своем Всеподд. отчете за 1853 г.
68 Архив Морск. воен. пох. канц. 1853 г., д. № 155/84.
69 Ср. архив Морск. мин., инсп. деп., 1 отд., 2 ст., 1855 г., д. № 389 и канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 46.
70 Всепод. отчет великого князя Константина Николаевича.
71 Морской сборник за 1853 г.
72 Военно-морской энцикл. словарь. Ср. зап. ген.-адъют. Корнилова. Воен. уч. архив Гл. шт., отд. 2, д. № 4258.
73 Всеподд. докл. ген.-адм. за 1853 и 1854 гг. Канц. ген.-адм., д. № 23, pan. адм. Берга 26 ноября 1853 г., № 20799. Воен. уч. архив Гл. шт., отд. 2, д. № 4258.
74 Воен. уч. архив Гл. шт., отд. 2, д. № 4258. Распор, о сборе запасн. Балт. и Черномор, флотов.
75 Военно-морской энцикл. словарь, 1852—1858 гг.
76 Архив Морск. мин. воен. пох. канц. 1853 г., д. № 155/84.
77 Афанасьева. К истории Черноморского флота//Русский архив за 1902 г.
78 Военно-морской энцикл. словарь, изд. 1852—1858 гг; Кротков. История Морского корпуса.
79 Свод мнений адмиралов о действии Балтийского флота. Мнения контр-адм. Глазенапа и Мофета. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм. за 1854 г.
Распор, ген.-адъют. Корнилова. Николаев. Черном, центр, военно-морск. архив, кн. оп. 51, оп. 335, д. № 2385, св. 130.
80 Шханочн. журн. 120-пушечн. кор. «Три Святителя» за 1853 г.
81 Архив воен. уч. ком. Гл. шт., отд. 2, д. № 4259.
82 Рукоп. дневник ген.-адъют. Аркаса.
83 См. приложение № 191.
84 Почти такого же мнения придерживается и Н. Коргуев в своей статье «Русский флот»//Морской сборник, 1896. Кн. 7.
«Для Черноморского флота,— пишет он,— условия были лучшие, чем для Балтийского. Незамерзающее море и война с горцами, веденная [581] во все царствование императора Николая I, представляли Черноморскому флоту обширное поле для деятельности, а крейсерство у кавказского берега служило отличной школой для черноморских моряков. Если присоединить к этому, что во все то время во главе Черноморского флота стояли адмиралы сначала А. С. Грейг, потом М. П. Лазарев, то преимущества его перед Балтийским флотом являются вполне понятными».
85 Стеценко В. А. Образцы и примеры прошлого//Морской сборник. 1880. Кн. 10.
86 Воспоминания графа И. Филипсона//Русский архив. 1883. Кн. 6.
87 Рукоп. дневн. фл.-адьют. Аркаса. Всепод. отч. вел. князя Константина Николаевича за 1853 г. Архив Морск. мин.,канц. ген.-адм., 1853 г., д. №23.
88 Там же.
89 Рукоп. дневн. фл.-адъют. Аркаса. Выдержки из этого дневника помещены нами в Истор. вестн. 1901. Кн. 4.
90 Всепод. отч. вел. князя Константина Николаевича за 1853 г. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. No 23.
91 Там же.
92 Письма контр-адм. Васильевна к кн. Меншикову в сентябре 1852 г. Архив Морск. мин. Оп. князя Меншикова, № 298.
Воспоминания севастопольца Д. В. Ильинского//Русский архив. 1893. Кн. 1.
Всепод. отч. вел. князя Константина Николаевича по Морск. вед. за 1855—1880 гг. Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Александра II.
93 Стеценко В. Старое и новое//Морской сборник. 1896. Кн. 3.
94 Архив Морск. мин. Мнение это в своем месте будет приведено в полном объеме.
95 Всепод. отч. вел. князя Константина Николаевича за 1853 г. Архив Морск. мин., канц. ген.-адм., 1853 г., д. № 23.
96 Рукоп. зап. адмирала Асланбекова.
97 Там же.
Афанасьева. К истории Черноморского флотаУ/Русский архив. 1902.
98 Русский архив. 1894. Кн. 2. Из зап. Муравьева.
99 Филипсон. Рассказы и записки многих современников//Русский архив, 1883. Кн. 6.; Ильинский//Русский архив. 1893. Кн. 1.
100 Из зап. Севастопольца//Русский архив. 1867.
101 Истомина В. К. Адмирал Унковский//Русский архив. 1887. Кн. 5.
102 Русская старина. 1901. Кн. 5.
103 Афанасьев. К истории Черноморского флота//Русский архив. 1902.
104 Там же.
105 Расск. адмиралов Перелешина, Асланбекова и др.
106 Восп. Г И. Филипсона//Русский архив. 1883. Кн. 6.
107 Афанасьев. К истории Черноморского флота//Русский архив. 1902; Ильинский Д. В.//Русский архив. 1893. Кн. 1.
108 Афанасьев. К истории Черноморского флота//Русский архив. 1902.
109 Восп. Г. И. Филипсона //Русский архив. 1883. Кн. 6.
110 Афанасьев. К истории Черноморского флота //Русский архив. 1902.
111 Восп. Севастопольца//Русский архив. 1893. Кн. 1. [582]
112 К истории Черноморского флота//Русский архив. 1902.
113 Фрегат «Бальчик»//Морской сборник. 1856.
114 Мы подтвердим нашу характеристику несколькими монологами самого Нахимова, взятыми из рассказа «Фрегат «Бальчик»», посвященного его памяти.
«Мало того, что служба представится нам в другом виде, — говорил он, — да сами-то мы совсем другое значение получим на службе, когда будем знать, как на кого нужно действовать. Нельзя принять поголовно одинаковую манеру со всеми и, в видах поощрения, бичевать всех без различия словами и линьками. Подобное однообразие в действиях начальника показывает, что у него нет ничего общего со всеми подчиненными и что он совершенно не понимает своих соотечественников... Пора нам перестать считать себя помещиками, а матросов крепостными людьми. Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Все сделает матрос, если мы, начальники, не будем эгоистами, если не будем смотреть на службу как на средство для удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных как на ступени для собственного возвышения. Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, если мы не себялюбцы, а действительные слуги отечества. Вы помните Трафальгарское сражение? Какой там был маневр, вздор-с! Весь маневр Нельсона заключался в том, что он знал слабость неприятеля и свою силу и не терял времени, вступая в бой. Слава Нельсона заключается в том, что он постиг дух народной гордости своих подчиненных и одним простым сигналом возбудил запальчивый энтузиазм в простолюдинах, которые были воспитаны им и его предшественниками. Вот это воспитание и составляет основную задачу нашей жизни. Вот чему я посвятил себя, для чего тружусь неусыпно и видимо достигаю своей цели: матросы любят и понимают меня, и я этой привязанностью дорожу больше, чем отзывами каких-нибудь чванных дворянчиков-с».
115 Д. В. Ильинский//Русский архив. 1893. Кн. 1; Филипсон//Русский архив. 1883. Кн. 6.
116 Восп. Г. И. Филипсона//Русский архив. 1883. Кн. 6.
117 Письмо Лазарева к князю Меншикову 11 ноября 1848 г.//Русский архив. 1883. Кн. 2.
118 Из восп. и замет. севастопольца'/Русский архив. 1893. Кн. 1
119 Ильинский Д. В. Материалы для истории обороны Севастополя А. П. Жандра//Русский архив. 1893. Кн. 1.
120 Афанасьев. К истории Черноморского флота/'Русский архив. 1902.
121 «Такое управление шлюпкой, — писал он 8 марта 1854 года, — доказывает совершенное отсутствие морских познаний и случается на судах, на коих командиры не наблюдают за подчиненными и не делают им надлежащих наставлений... На многих гребных судах офицеры сидели закутанными в шубы, вероятно, полагая, что, быв назначены в партии для береговых действий, управление шлюпкой до них не касалось. Прошу командиров посылать офицеров с такими жалкими понятиями о службе на шлюпках не иначе, как для черных работ, где их взгляд на свои обязанности вреда делу причинить не может, и т. д.» (Черном, центр, воен.-морск. архив в Николаеве. Кн. опис. 15, оп. 66, д. № 6, св. 1). [583]
122 Письмо М. П. Лазарева князю Меншикову от 11 ноября 1848 г.// Русский архив. 1883. Кн. 2.
121 Восп. Г Д. Щербачева//Русский архив, 1890. Кн. 1.
124 Письмо Крылова П. С. Лутковскому 16 июля 1853 г. Севастопольский музей.
125 Всеподд. зап. гр. А. Ф. Орлова 16 мая 1854 г. Собственная Его Величества библиотека, шк. 115, портф. 14.
126Л. Ухтомский//Морской сборник. 1864. Кн. 6.
127 Из воспом. Д. В. Ильинского //Русский архив. 1893. Кн. 1.
128 Тотчас после Крымской войны военному министру была подана записка, в которой между прочим описывалось дурное состояние нашей армии. Автор коснулся также и состояния Черноморского флота, который резко отличался по своему составу от остальных частей наших вооруженных сил. Эта характеристика Лазаревского флота особенно интересна тем, что она составлена не моряком, а потому не может быть заподозрена в пристрастности.
«Адмирал Лазарев и последователи его, Корнилов и Нахимов, — писал автор, — умели же развить в офицерах Черноморского флота то высокое чувство собственного достоинства, привязанности к своему ремеслу и обязанности честного офицера, помощью которых этот бедный флот шел исполинскими шагами к усовершенствованию, которому мы обязаны громким подвигом одиннадцатимесячной обороны Севастополя. Нельзя сказать, чтобы в этом флоте служили люди, отборные по своему образованию, по своим познаниям, нет, вы там встретите офицеров с очень обыкновенными способностями; командиров даже мало специальных. Морской кадетский корпус не может считаться отличнейшим учебным заведением, как, например, наше артиллерийское училище; корпус этот посылал в Черноморию не лучших своих воспитанников. Но каждый офицер, там служивший, был человек энергичный, любящий свое дело, гордившийся своим званием, уважавший своих начальников, которых он, пожалуй, и не любил за строгость и взыскательность их. Постоянная возможность общественной жизни в Севастополе и Николаеве поддерживала в молодежи светское образование; богатая библиотека доставляла каждому возможность читать и учиться. Это была огромная семья, которая весело жила в кругу своих постоянных занятий, непрестанных полезных трудов.
Мишуры в ученье и работе не было. Все постоянно клонилось к делу; всякий созерцал и понимал цель своей службы, домогался успеха, умел различить способности от недостатков. Матрос, любимое детище своего, хотя строгого, командира, трудился день и ночь, жил в достатке и, сознавая свое превосходство, гордо взирал на всякого, кто не имел чести принадлежать к Черноморскому флоту.
Вот что утвердило во мне мнение, что черноморцы составляют тип русского войска, тип, созданный М. П. Лазаревым, для возобновления которого нет иного средства, как подражание достойному адмиралу, имя которого озарено неувядаемой славой» (Архив воен. уч. ком. Гл. шт., отд. 4, д. 520).
129 Собственная Его Величества библиотека, рукоп. отд. имп. Николая I, письмо от 18 июня 1853 г.
130 Письмо от 15 октября 1854 г.//Русская старина. 1875. Кн. 2. [584]

 

 


Назад

Вперед!
В начало раздела




© 2003-2018 Адъютант! При использовании представленных здесь материалов ссылка на источник обязательна.

Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru