|
– 20 –
[стр.10] …Приказ о выступлении из Тамбова прозвучал раньше, чем мы предполагали, и застал нас врасплох. Уже 19 июня [1813 г.]1 к нашей большой радости мы покинули этот город и направились к нашему новому месту назначения в Пензенскую губернию.
Мы сохранили наш прежний эскорт, хотя он и не приносил нам никакой пользы, а действия конвойного офицера даже побуждали нас к справедливым жалобам2. Вне города мы больше не были связаны дисциплиной и каждый спешил по маршруту вперед для того, чтобы достигнуть намеченной цели. Погода была прекрасная, и 15–20 верст перехода нас не очень затрудняли. Мои исцеленные ноги теперь быстро и бодро несли меня вперед.
– 21 –
На первом от Тамбова ночлеге в деревне Тиричина (Tiritschina)3 произошла весьма возмутительная, с точки зрения человеческих чувств, стычка между офицером нашего конвоя и одним его солдатом. Пожилой и, как мы могли судить, честный ополченец отважился требовать от своего начальника будто бы давно невыплаченные деньги. В этом ему не только было отказано, по праву ли или несправедливо, но бедный ратник за свою дерзость был еще и варварским способом наказан. Этот пожилой, почти седой ополченец, который, возможно, требовал жалованье для того, чтобы избегнуть голодной смерти, должен был скинуть свой серый кафтан, снять рубаху и подставить свою обнаженную спину позору. Тот самый офицер, у которого этот несчастный отважился требовать деньги, встал по одну, унтер-офицер – по другую сторону и оба били старика розгами в палец толщиной так долго, пока он не получил почти 100 ударов. После совершенной экзекуции пожилой полуголодный ополченец снова натянул свой кафтан, но деньги так и не получил.
[стр.11] Мы, офицеры, рассердились на поведение русского офицера тем более, что вообще его поведение до сих пор справедливо вызывало неудовольствие. Мы одарили несчастного Ешинаева (Jeschinai) (так звали пожилого ратника) и посоветовали ему, так как еще и через 14 дней спина у него выглядела черной, пожаловаться в Пензе на случай тиранического поведения какому-нибудь высшему офицеру или даже самому губернатору. Старик не только пообещал, но и действительно сделал это. В свое время мы узнаем, какие последствия для него имел этот шаг.
Вблизи одного городишка, если я не ошибаюсь, он назывался Бахим (Bahim)4, мы вскоре стали свидетелями еще одной экзекуции, о которой я только что упоминал. Отдам честь нашему конвойному офицеру, так как ее исполнили в удовлетворение нашего оскорбления.
Мы встретили транспорт рекрутов численностью около 100 человек, который направлялся к армии. Эти будущие победители Наполеона и его войска чаще всего были хилыми молодыми людьми. Проходя мимо, они ругали нас и смеялись над нами. Мы воспринимали это в глубоком безмолвии. Вдруг со стороны идущих ко мне приблизился рекрут и сбил фуражку с моей головы. В мгновение я схватил героя и закричал о помощи. Однако товарищи попытались его освободить, что им и удалось.
Тем временем подъехал наш офицер, командующий конвоем, и спросил, что случилось. Мы рассказали ему о произошедшем. Он задал нам вопрос: «Знаем ли мы виновника?» Мы ответили утвердительно. Тогда он заставил рекрутов остановиться. Так как офицер, сопровождавший рекрутскую партию, отсутствовал, наш офицер приказал найти виновного лекарю, бывшему с рекрутами. Это тотчас и было исполнено. Поручик заставил заносчивого рекрута раздеться, извлек из дрожек (Troschke) розги и сосчитал жалкому, истощенному парню по крайней мере 100 ударов. Мы просили о пощаде, но напрасно.
Подобное усиление, назначенное для армии, встречалось нам часто. Несмотря на строгий приказ императора, с этими рекрутами обращались во время марша на их далеком пути к главному депо с большой беззаботностью. Не заботились ни о продовольствии, ни о крове для бедных людей. Русский крестьянин к своим собственным соотечественникам был так же сдержан, скуп и жаден, как и по отношению к нам, что, конечно, с того времени при прогрессе [стр.12] образования в громадной Российской империи определенно изменилось.
На нашем пути в Пензу погода благосклонно позволяла нам большую часть времени проводить на открытом воздухе. Мы готовили для себя пищу в саду или на дворе тех квартир, где останавливались постоем, потому что их владельцы не позволяли нам готовить в своих жилищах.
До сих пор мы жили сплоченно и даже весело. Нас занимали разговоры о прошлом и будущем, а также о нашей Родине. Мы очень заблуждались в наших взглядах на политические отношения, потому что имели большое доверие к Наполеону. Мы никогда не верили, что его противники перейдут Рейн. О всех других событиях старались не думать.
– 22 –
Мы очень стремились к цели нашего путешествия и 29 июня 1813 года5, наконец, достигли ее. Когда мы приближались к губернскому городу Пензе, то внезапно были охвачены чувством, впрочем, без особого повода к этому, что нас ожидает прием более приветливый, чем в Тамбове. При вступлении в Пензу нам показалось, что ее жители ближе к немецким обычаям, чем население Тамбова. Мы не были, как в Тамбове, проведены напоказ по улицам города и по многим обстоятельствам могли полагать, что местные власти вежливее и участливее, чем там6.
Пенза предстала перед нами не такой, как те русские города, которые мы видели до сих пор. Она была похожа на милый сердцу немецкий город. Дома на центральной улице были красивы и построены плотно друг к другу. Несколько других улиц располагались к главной под прямым углом7. Мы получили в Пензе более просторные квартиры, нежели чем в Тамбове, где нас нарочно разместили в отвратительных жилищах.
Город Пенза расположен в устье Пензы на судоходной реке Суре и имеет население без малого 20 тысяч человек8.
В день нашего прибытия мы, офицеры, засвидетельствовали свое почтение губернатору князю Голицыну9 и были им приняты даже вежливее, чем мы в нашем положении могли ожидать от человека, наделенного почти неограниченной властью. Губернатор открыл нам, что из-за недостатка места наше пребывание в Пензе может оказаться [стр.13] весьма непродолжительным и нас должны отправить в уездные города губернии, где мы найдем хороший прием и останемся во все время нашего плена10. Мы выразили желание скорее добраться до места нашего пребывания. Губернатор заметил, что определенный нам на жительство город удален от Пензы почти на 120 верст, и уверил, что съестные припасы там дешевые, а жители радушные. Он обещал, что мы будем довольны. Мы повторили просьбу, как можно скорее добраться до места нашего назначения.
Во время нашего короткого пребывания в Пензе мы завязали знакомство с одним портным. Звали его Франц-Антон Эгитменер. Он был родом из местечка Бреттен, которое находилось в Великом герцогстве Баденском. Эгитменер уже долгое время жил в Пензе. Два его сына находились офицерами на русской службе. Он пользовался у русских большим уважением и имел вес у самого губернатора. У него было много друзей. С радостью Эгитменер использовал любой повод, чтобы поддержать своих соотечественников. Каждый пленный, находившийся тогда в Пензе, всегда вспоминал его с большой благодарностью. Через много лет наш правитель отметил этого портного знаком отличия в качестве общественного признания за его благородное и бескорыстное отношение к немецким и, особенно к баденским, офицерам11.
После того, как узнал его ближе, я рассказал ему о жестоком обращении нашего конвойного офицера с пожилым ополченцем, указав на то, что мы пожаловались на его поведение губернатору. Но Эгитменер, который с местными нравами был знаком лучше меня, был другого мнения и поддержал действия офицера. Такая наглая и дерзкая выходка ратника привела к обычному итогу. Каждый офицер имеет право и должен наказывать своих подчиненных. Вскоре мы узнали, что предсказания портного мастера действительно сбылись буквально. Несчастный пожилой ополченец вторично получил 100 ударов по своей черной растерзанной спине. Теперь старик был «удовлетворен» и отказался от своих дальнейших жалоб.
Хотя офицеры нашего бывшего армейского корпуса довольствовались в России половиной бумажного рубля, но мы, однако, совершенно не ощущали недостатка в средствах12. Продовольствие было дешево, и поэтому ежедневно мы могли позволить себе горячую пищу.
После 14-дневного пребывания в Пензе мы, наконец, узнали о месте [стр.14] нашего будущего назначения. Это был уездный город С…..к (Саранск)13.
15 июля по данному нам приказу мы собрались в здании полиции. Здесь убедились в нашем присутствии и раздали нам денежное довольствие. В этом здании я познакомился с одним русским офицером, который, кажется, имел там особый интерес. Этот человек всегда находился в полной униформе в передней и только благодаря ему все получали доступ к судье. Этот ветеран рассказал мне, что он сражался в Швейцарии еще при Корсакове14. Ежедневно он имел половину бумажного рубля, что доставляло ему пропитание. Он наилучшим образом использовал свой пост. Если кто ему не засвидетельствует признательность, он не допускал к судье. С обывателем, который не желал воспользоваться этим хорошо известным средством, ветеран вступал в спор и сильные пререкания. Конец этой истории всегда бывал один. Спорившие мирились и шли в близлежащий трактир, где выпивали и закусывали, конечно, за счет обывателя.
Мы сердечно попрощались с портным мастером Эгитменером и 16 июля с тяжелым сердцем покинули город Пензу. Так как нас везли в повозках, то уже 18 июля мы без особых приключений достигли того места, которое нам было определено15.
– 23 –
Город Саранск лежит на равнине у маленькой речушки с одноименным названием и насчитывает от 4 до 5 тысяч жителей, которые в основном принадлежат к мещанскому и крестьянскому сословиям16. Вплотную к городу примыкают длинные земляные укрепления, которые тянутся на большое расстояние. Их называют «татарскими», так как они были воздвигнуты в ходе былых войн с этими народами17. В Саранске, как и во всех русских городах, было много церквей и колоколен. Город уже издали имел величественный вид, который приводил нас к догадке, что здесь есть много хороших домов.
Я с одним моим товарищем18 был размещен в доме одной молодой мещанки, где, скажу прямо, мы нашли далеко не дружественный прием. Однако квартира оказалась гораздо просторней и опрятней, чем в Тамбове и Пензе.
В то время как в Европе ожидалась ожесточенная борьба и должна была определиться участь народов, нам следовало признать, что наше [стр.15] положение облегчилось19. Мешала только мучительная разлука с Отечеством.
Уже утром 19 июля мы все собрались засвидетельствовать свое почтение главному чиновнику Саранска. Он носил титул полицмейстера и имел чин полковника или генерал-майора20. Его дворецкий, старый француз, переселившийся в Россию в годы революции21, встретил нас в передней. Через некоторое время появился и сам полицмейстер. Он оказался вежливым и дружелюбным человеком лет сорока. Не зная французского языка, он использовал в качестве переводчика своего дворецкого. Полицмейстер уверил нас в своем содействии, напомнил о наших обязанностях, предупредил о том, что мы сами должны заботиться о себе, призвал нас приносить любую жалобу местным властям и уступать их решениям. Этот прием вызвал радостное чувство в нашей груди. Оно превратилось в удивление, когда всех нас на следующий день пригласили к обеду. Мы с удовольствием согласились на это приглашение. Нас очень хорошо угостили. Подавали вино, даже шампанское, а также квас – любимый напиток русских. Супруга полицмейстера немного говорила по-французски и приняла большое участие в нашем положении. Мы получили повторные уверения в нашей безопасности и разрешение посещать дом полицмейстера в любое время22.
Наша хозяйка противилась тому, чтобы мы готовили пищу в печи и курили табак. Мы должны были смириться и отказаться от этого в нашей дешевой квартире. Наша первая забота была обращена на то, чтобы привести в порядок наш небольшой бюджет и при ограниченных доходах вести обычную жизнь. Это удалось сделать при дешевизне съестных припасов. Так, фунт говядины обходился в 10 копеек или 3 крейцера, фунт хлеба – в 5-6 копеек23. По три-четыре человека мы образовали артели и готовили пищу по разным немецким рецептам, чем часто привлекали внимание русских. Каждое такое маленькое домашнее хозяйство поручалось солдату, который выполнял все тяжелые работы, такие как колка дров и т.п. Мы жили друг с другом мирно, и наша маленькая республика развивалась24.
Мы познакомились с церквями и общественными местами города и убедились, что и здесь есть определенный разряд женщин, который попадается только в больших городах Европы. Эти наглые девки с большим бесстыдством стояли на улицах средь бела дня, и их [стр.16] безнравственность и предложения были весьма популярны среди горожан.
Кроме съестных припасов 15 крейцеров мы тратили также на покупку дров, соломы и свеч. Одноконная телега дров стоила 45 копеек или 13-14 крейцеров. Наши средства были достаточны для того, чтобы иногда пить чай или кофе и посещать питейные заведения. Трактиры имеются во всех частях России и их двери отмечены императорским орлом.
Мы встретили в Саранске человека, который владел немецким языком. Его звали Зоммер. Он родился в Курляндии и был учителем25. Ему было 30 лет. Он был холост и жил здесь со своей матерью. Зоммер имел чин прапорщика и носил портупею26. Он был очень добродушен и любезен по отношению к нам. В течение нашего пребывания в Саранске мы посещали его почти ежедневно. В российских городах школьных учреждений было еще немного, и они были несовершенны. В большинстве деревень их не было вообще. Каждый служащий в России имел чин, который соответствовал его должности. Должность учителя стояла в большом почете, и можно было подняться до довольно высокого чина. Правда, Зоммер имел небольшое продвижение по службе, так как жители этой местности, исключая дворян, не испытывали потребности в немце.
Русские жили довольно просто. Их питание состояло из капусты, пшена и творога. Мясо на обеденном столе горожан появлялось редко. Кроме водки пили особенно много чая, который бедные сословия подслащали сиропом или медом.
– 24 –
Во время нашего пребывания в Саранске мы познакомились с некоторыми дворянскими семьями и находили у них очень дружественный прием. Я особенно хочу упомянуть дворянина Ивана Яковлевича27 Шольдакена и семью Бахниц28. Также познакомились мы с несколькими попами, но убедились, что их образ жизни подлежит, в общем, большому порицанию. Они почти все предавались пороку пьянства, но при этом не теряли уважения в глазах народа. Оно обычно выражалось через поцелуй руки. Хотя русские священники вступали в брак, но они все пытались иметь близость и с другими женщинами. В этих отношениях были к ним снисходительны.
[стр.17] Богослужение в церквях Саранска было простым и чаще всего состояло из одних молитв, в которых отдельные строфы, как причитания, постоянно повторялись собравшимися. Например, «Господи, помилуй!» (Gospodin, pomiluj).
Очень почитались в России врачи, в чем мы сами могли убедиться. Среди нас находились два молодых лекаря, которые во врачебной науке еще мало были сведущи. Они были завалены работой и, благодаря заработкам, их положение значительно улучшилось. Им поступали выгодные предложения остаться на постоянное жительство в этой округе. Но всегда победу одерживали любовь и привязанность к Отечеству29. Один из врачей имел такую же фамилию, что и бывший с нами офицер30. Это обстоятельство однажды привело к случаю, о котором я вкратце расскажу.
Как-то вечером мы все вместе в приподнятом настроении, не спеша, пили чай у доброго Зоммера. Внезапно среди нас появился один еврей и спросил доктора. Его не было с нами, но зато был офицер, его однофамилец. Едва еврей высказал свою просьбу, как офицер, выдав себя за врача, вызвался ему помочь. В обществе своего друга он тотчас отправился на квартиру еврея. Мнимый врач превосходно сыграл взятую на себя роль. Он пощупал пульс пациента, осмотрел его язык и вскоре обнаружил причину недомогания еврея – колики. Из-за отсутствия в Саранске аптек мнимый врач прописал больному примочки и горячий чай из ромашки, который он всегда держал при себе для собственных нужд. Оба средства не достигли своей цели, и на другой день больному стало хуже. Однако через три дня врач получил от еврея гонорар, хотя страдания пациента продолжались вот уже восемь дней. Мнимый врач, ощупав еврею живот, убедился, что здесь нужна быстрая помощь. Шутка готова была закончиться трагически. Еврей не имел резиновой спринцовки для клизмы, и псевдо-врач обещал этот инструмент достать. Но сам пошел за настоящим врачом. Посредством употребления всех средств тому удалось уже через день поставить больного на ноги. Этот обман еврею так и не открыли. А оба врача, как настоящий, так и псевдо-, спокойно разделили между собой положенный за лечение гонорар.
Однажды на купца, хозяина того дома, где квартировал этот врач, в пути напали грабители. Он едва успел спустить курок уже давно заряженного пистолета. Пистолет разорвался на куски и очень сильно [стр.18] поранил его руку. Он тотчас поспешил обратно в Саранск. Оба врача взялись исцелить изувеченную руку за вознаграждение в 30 серебряных рублей. Купец был вылечен, но своего слова не сдержал. Врачи пожаловались полицмейстеру, который достойно свершил правосудие.
В другой раз один саранский житель стал уверять, что ему в ухо вполз таракан (Prusack), насекомое, которых очень много имеется во всех домах. Врач осмотрел пациента, но ничего не обнаружил. Когда жалобы на боли продолжились, врач пошел на хитрость. Он нашел таракана, взял его в руку и стал утверждать, что достал его из уха больного. Это помогло, и русский объявил, что совершенно выздоровел.
В то время в этой части России фармацевтика была еще в первобытном состоянии. Поэтому много людей становились добычей смерти.
Большим пороком русских было пьянство. Они ему предавались так, что бесчувственное состояние продолжалось несколько недель, когда у русских наступала радость опьянения или скорее попойки. В этом состоянии они охотно плакали, осыпали своих домашних поцелуями и вообще оказывались очень ласковыми. Все же этим приступам нежности доверять было нельзя, потому что русские очень хитры. Кто не уважал этот порок [пьянства], наслаждался здоровьем и достигал почтенной старости.
Чтобы мужья помнили о возвращении домой, среди русских крестьянок царил особый обычай. Когда русский ехал в город с дровами или продовольствием для их продажи и реализовывал их, то сразу посещал трактир и не покидал его раньше, пока не напивался. В этом состоянии он находил на базаре свою одноконную маленькую повозку, ложился под нее или рядом и засыпал. Жена шла в город искать мужа и обычно находила его в только что указанном месте. В городе она долго не задерживалась. Но так как жена не могла будить уснувшего мужа, то связывала ему веревкой ноги или кисти рук и затем спокойно шла домой. Когда крестьянин просыпался в таком связанном состоянии, он знал, что нужно торопиться [домой]. Он долго не колебался с отъездом и вместе с другими крестьянами спешил обратно в деревню. Обычно при возвращении крестьяне опять спали на своих жалких телегах и полностью предавались умению ориентироваться и инстинкту своих лошадей, которые редко ошибались.
– 25 –
[стр.19] Физическая сила русских далеко не так значительна, как мы полагали. Часто нам приходилось убеждаться, что бывшие с нами пленные солдаты превосходили русских по силе.
Кто не знает господствующие в России порядки, порицает крепостное право, как пережиток средневековья, позорящий человеческое достоинство, и жалеет бедных, испытывающих произвол дворян. С удовольствием разделил бы эти человеколюбивые взгляды, не имей я возможности убедиться, что русские крестьяне еще не способны вкусить наслаждение свободой цивилизованных народов. Русские крестьяне ленивы, и заставить их работать можно только бичом. Если утром не придет сотник (Zotnik) с кнутом, то русский останется лежать на печи даже тогда, когда хорошее утро ободряет его к работе. Не достает у русского склонности и желания к работе. Поэтому он чувствовал себя большей частью несчастным, если ему давали свободу. Пока же дворяне принудительно должны были заботиться о пропитании крестьян, а последние вынуждены были на них работать и платить подати. Вероятно, все это было не по душе русским крестьянам.
Летом в уездных городах Российской империи проводились ярмарки. Одна такая состоялась и во время нашего пребывания в Саранске31. Дам ее краткое описание.
В первые дни августа на базаре начинается строительство лавок, похожих на те, какие обычно бывают в Германии. В небольшом и обычно тихом уездном городе вдруг обнаруживается движение и повышенная активность. В городе появляется часть прислуги поместного дворянства для того, чтобы все подготовить для встречи господ и на время ярмарки снять квартиры в домах горожан. Постепенно строительство лавок подходило к концу. Тогда в городе наблюдалось большое оживление и кипение жизни. По улицам проезжало и разворачивалось множество телег. Появлялись дворяне с прислугой и спешили занять нанятые квартиры.
Ярмарка продолжалась 14 дней и служила местом встреч дворянства. Это время менее использовали для приобретения необходимых вещей. Ярмарка скорее служила местом для новых знакомств и возобновления старых. И вообще, в течение этого времени только радовались жизни. На ярмарке знакомились молодые люди. [стр.20] Возникали любовные связи, которые зачастую заканчивались свадьбами. Замужние дамы, к которым судьба была жестока из-за пьянства их мужей, на ярмарке через приличные знакомства пытались это как-то компенсировать.
Ярмарка началась в понедельник. Мы не замедлили ее посетить. Множество повозок, расставленных вблизи базара, поразило нас. Мы робко подошли к главному входу. Едва мы вошли, как нашему взору открылся прекрасный вид. Чаще всего в каждой лавке находилось несколько молодых дам, которые все рассматривали с большим вниманием и участием. Вид действительно прекрасного пола и изобилие товаров, выставленных для продажи, нас очень забавлял. Костюмы приезжих дворянок выдавали большую роскошь. Они обильно украшались драгоценностями и тюркскими шалями32.
Не особенно изящные экипажи тамошних дворян по местным обычаям чаще всего имеют пеструю упряжку. Она состояла из четырех лошадей, которые были разных мастей.
Из-за бедности мы покупали немного. Все же, почти ежедневно, мы посещали ярмарку, где нас радовал вид красивых еврейских, арабских и тюркских вещей. Правда, длиннобородые купцы и пьяные священники приветствовали нас обращением «француз» или «шельма-француз», но мы этого не замечали. Вообще мы не жаловались на поведение жителей Саранска. Во всяком случае этому мы были обязаны доброму полицмейстеру, который обещал нам свою защиту, и свое слово держал.
– 26 –
В это время произошел отвратительный обман по отношению к пленному баденскому офицеру, который из-за своей любви к правосудию так и не смог разоблачить честный полицмейстер. Этот офицер получил от одного находившегося в Пензе штаб-офицера банкноту в 100 рублей и хотел разменять ее у одного купца на серебро33. Солдат, которому было поручено это дело, был так неосторожен, что оставил банкноту в руках жены купца. Она сказала ему, чтобы он снова пришел завтра, так как мужа не было дома. Как ему было предложено, солдат пошел утром, чтобы забрать деньги. Но как он удивился, когда русский возвратил банкноту, сказав, что она фальшивая. Офицер тем более был поражен возвращением белого листа34, что уже давно ожидал [стр.21] означенную сумму серебром и не мог приобрести не только съестные припасы, но и одежду.
Тотчас он решился известить об инциденте полицмейстера и в его лице найти помощь. Первый чиновник Саранска по принадлежащему ему праву спросил жалобщика, записал ли он номер банкнота. Офицер отрицал на том простом основании, что как несчастный пленный не считал необходимой такую осторожность. На это полицмейстер заявил, что совершенно убежден в том, что купец банкноту обменял. Но так как отсутствовали обличающие доказательства, то официально вмешаться нельзя. Офицер был обманут и должен был смириться с опрометчивой потерей своих денег. На нашем обратном пути через Пензу мы узнали, что были выявлены еще восемь фальшивых банкнот с совершенно разными номерами. Решил ли жалобщик на этом основании отстаивать свое право дальше, я не знаю. Но полагаю, что он навсегда потерял свою собственность.
Менее значимые надувательства случались и не по нашей вине. Если обманщика не обнаружить немедленно, то затем его не найдешь.
В продолжение саранской ярмарки мы завели знакомство с некоторыми присутствовавшими там дамами. Так как оно будит во мне воспоминания, которые относятся к счастливому и достопримечательному периоду моей жизни, то я чувствую себя обязанным подробно рассказать о развитии этого знакомства.
В один ясный, хороший, летний вечер мы сидели в моей квартире в уютном кругу и развлекались пением и игрой на скрипке. Тут приблизился ко мне один слуга и от имени своих хозяек, живших совсем неподалеку, пригласил нас попить чайку. Из-за плохой одежды никто не хотел принимать приглашение. Наконец, я решился на это. По приходу вид дам оставил в моей душе приятное впечатление. На французском языке я объяснил им, что исполнил их настоятельное приглашение и извинился за своих друзей. Разговор приобрел особенный интерес тогда, когда дамы узнали, что мы все немцы. Нас привела в Россию не склонность к завоеванию, а приказ нашего правителя, который не мог уклониться от требований Наполеона. Эти благородные русские проявили большое участие в нашей судьбе и сердечно пригласили меня вскоре опять посетить их с некоторыми моими друзьями, что я и обещал.
Я справился об этих дамах и узнал, что обе – жены офицеров [стр.22] ополчения, которые теперь находятся в походе. Их братья были офицерами в армии. Дамы изображались мне в высшей степени любезными, благородными и благодетельными. Их местожительство находилось в 20 верстах от Саранска и называлось К……а35.
Мои посещения сделались ежедневными, и некоторые мои друзья приняли в них участие. Нас принимал приветливо, любезно и участливо. Миловидная грация наших будущих благодетельниц восхищала нас. Рассказ о наших страданиях, особенном моем, занимал их чувства. Я заметил слезы в глазах этих дворянок и прекратил рассказывать. Они весьма посредственно говорили по-французски, а немецкий язык не знали совершенно, хотя и имели в Саратове родственника-немца. Также несведущи они были в географии36. Мое описание Отечества привело их в большое удивление. Я обнаружил подобное незнание географии и у других людей, о чем позднее расскажу.
Ежедневно мы получали новые проявления их участия по отношению к нам, которые присутствовали не только в одних словах, но и в действиях. Отныне каждый немец находился под защитой людей, которые жили в другой части света, которые были отличны от нас языками, обычаями и нравами, Отечество которых мы опустошили, разрушили алтари и разорили поля. Их помощь и содействие распространялись даже на солдат. Эти благородные создания каждый день своего пребывания в уездном городе Саранске обозначали благодеянием. В их действиях отсутствовали неблагородные намерения. Только чувство благотворительности и стремление поддержать в беде двигало их шагами. Картина недавнего прошлого представлялась нам насмешкой и проклятием. Настоящее время вручило нам людей, похожих на ангелов, способных изменить наше несчастное положение. При этой перемене судьбы мы могли восхвалять лишь провидение, которое нас так удивительно охраняло. В моей груди колыхалось благородное чувство, которое никогда не угаснет.
– 27 –
Приближалось время отъезда наших благодетельниц, и с растроганным сердцем мы расставались с ними. Перед отъездом эти дамы вручили не только мне, но и больным солдатам доказательства их сочувствия и добросердечия. Мы пожелали им благополучия и счастья.
[стр.23] Но и расстояние не изменило образ мыслей этих благородных дам по отношению к нам, несчастным. Уже спустя несколько дней отправили они нам повозку со съестными припасами, которые мы сообща употребили для нашего домашнего хозяйства. Я письменно поблагодарил их от имени моих друзей и обещал выполнить их просьбу, посетить К……а, когда нас будет отпускать на такое расстояние полицмейстер.
Приближался день рождения того великого человека, который потряс мир и пронес свои орлы от пирамид до древней столицы царей37. Несмотря на страдания и плен, все же все наши сердца были заняты Им. Его гений и талант полководца восхищал всех нас. Итак, как могли мы забыть о дне рождения человека, который вел нас к победе и славе, и которого история чествовала и осознавала в качестве первого полководца столетия?! Все страдания были забыты и в настоящем ликовании и восторге отпраздновали мы день рождения великого человека. Такое обаяние доставляла его душа, такое восхищение его поступки. Кто в то время думал, что властитель Европы, который водрузил орлов своих победоносных легионов на Эбро и Висле38, постыдно закончит убогое существование на скалистом острове в далеком океане?39 Печальное прошлое человеческого величия!
Мы пригласили на торжество нашего праздника одного русского, жившего по соседству. Он был купцом и иногда заходил к нам. Его разговор смешил нас разными шутками. Между прочим, он спрашивал, есть ли у нас Бог? Уверяли, «да» и хороший Бог, но выглядит иначе, чем их. Этим русский был удовлетворен и успокоен. Мы хотели теперь растолковать ему, что горожане и крестьяне живут у нас счастливей, чем в России. Но он дал нам следующий комический ответ: «Я хорошо знаю, что Вы, французы, тоже имеете что-то хорошее. Например, вино и мясо. Но у Вас нет соли и хлеба. Поэтому Вы несчастнее, чем мы». Возражения и уверения в противоположном не помогли. Русский уверял, что это сообщение о нашем положении сделал священник. Мы больше не утруждали себя наставлять этого неверующего.
Недоразумение, о котором я хотел упомянуть, совершенно подкрепило его в своих взглядах. Этот русский задавал нам различные вопросы о нашей родине, ему совсем неизвестной. Среди других вопросов предположили мы, что он спрашивает о количестве евреев, живущих у нас. Мы ответили ему по нашему мнению и дополнили, что [стр.24] евреи – все шельмы. Русский яростно ударил кулаком по столу и сказал, что он еще раз убедился в том, что на нас креста нет. Он с руганью и проклятиями покинул комнату, чем привел нас в большое удивление.
Мы попросили учителя Зоммера объяснить странное поведение, и вскоре загадка разрешилась. Русский спросил о числе душ (Schidili) в нашем Отечестве. Мы же полагали, что это слово по-немецки обозначает еврея (Jude).
Отныне русский держал нас за детей дьявола, и все хлопоты, представить ему о нас лучшее мнение, были напрасны.
– 28 –
Миновал август. Время настоятельно напомнило об обещании нанести визит в К……а. К тому же, нас ободряли неоднократные приглашения. Дамы прислали очень удобные дрожки (Trotschke), и мы с двумя приятелями сели на них. Дорога там очень широкая, местность чаще всего ровная, и ехать в России можно очень быстро. Через два часа мы покрыли расстояние в три мили.
Село К……а большое и находится на равнине. Оно обнаруживает больше зажиточности, порядка и чистоты, чем другие русские деревни в округе. Мы проехали через село и приблизились к усадьбе. Как все русские усадьбы, она построена в итальянском стиле. Не очень большая, но красивая снаружи. С большой радостью мы вошли во двор. Но наша бедная одежда фактически поставила нас в неловкое положение. Однако здесь знали о нашем состоянии. Поэтому мы тем более рассчитывали на снисхождение, что нас так приветливо приглашали. Мы не обманулись. Прием был сердечный и дружеский. Множество лакеев увивались перед нами со всех сторон и состязались в угощении чаем и холодными закусками. Нам показали господский дом, сады и все сельскохозяйственные строения и оборудование. Они несли отпечаток зажиточности. В слугах замечалось удовлетворение. Раболепие было всем чуждо.
По этому случаю позволю себе некоторые замечания об образе жизни и обычаях русских помещиц. Крепостное право, господствовавшее в России, позволяло дворянам по их усмотрению распоряжаться людьми, несмотря на определенные обязанности при этом. На этом основании у русских дворян находилось много слуг. Так было и у наших дам. Каждая была окружена по крайней мере двумя [стр.25] горничными, которые постоянно улавливали любое, даже легкое, желание своей повелительницы. Благодаря данному им воспитанию и многочисленным слугам русские дамы с юных лет привыкали к большому комфорту. Даже для незначительных дел, которые каждая немецкая женщина из высшего света исполняла самостоятельно, в России использовалась помощь девки (Däfka). Удобство дам простиралось так далеко, что даже те предметы, которые можно было достать движением руки, передавались каждой повелительнице девкой. Только покинет горничная комнату, как тут же госпожа ее требует. На прогулке она всегда покорно сопровождает милостивую госпожу в некотором отдалении. Из постоянного, властного обхождения со слугой, еще не возникала взаимная непринужденность. Последний никогда не забывал, что он слуга. Отсутствие благоговения и фамильярность по отношению к своим господам восполнялись суровыми наказаниями в силу той большой власти, которую они имели над слугами.
Обед был приготовлен по немецкому способу. Нас угощали вином и квасом.
Во время моей прогулки по деревне я зашел в несколько крестьянских изб и осведомился у их жителей о настроении относительно их господ. Повсюду в умилении я слышал слова: «Барыня хорошая, очень хорошая!» Это излияние чувств простыми сердцами привело меня в чрезвычайно счастливое настроение и подкрепило мои впечатления об этих благородных дамах.
Довольный и веселый поспешил я обратно в усадьбу для того, чтобы облегчить душу. Когда я рассказал этим прекрасным дамам, как они очень любимы, они ответили, что это их обязанность поступать по-христиански и по-человечески.
Приближался час отъезда. Погода была ясная и приветливая. Поэтому мы пожелали отправиться в обратный путь пешком. Но перед господским домом уже находился экипаж, запряженный четверкой лошадей, чтобы доставить нас в Саранск. Я боялся мгновения расставания. Прощание было трогательным. Когда я расставался с дорогими, любимыми и родственными душами, то мою грудь стиснула печаль. Меня лишь успокоило их обещание вскоре опять приехать в Саранск.
7 сентября 1813 года отпраздновали мы годовщину сражения под Можайском40. Несмотря на наше положение, достойное сожаления, мы все же были веселы и довольны. В память о наших павших [стр.26] товарищах мы сказали несколько слов, шедших от сердца и уместных в этих обстоятельствах.
Сентябрь прошел без происшествий, достойных описания. Я ежедневно поднимался по лестнице под крышу дома, где сладко дремал на постели из сена под пение или игру на флейте и чаще всего просыпался в веселом настроении.
– 29 –
В октябре в Саранске был большой конский базар41. Он сильно отличался от подобного же в Германии. Поэтому я позволю себе его краткое описание. Здесь не увидишь крестьян на жалких клячах или молодых и отбракованных коней. Евреев, которые в Германии назойливо предлагают свою помощь покупателю и продавцу, также заметно мало.
Табун из 300-400 необъезженных лошадей, пригоняемых в город из татарских и киргизских степей, собирался на близлежащем лугу. Лошади были все без упряжи, как в дикой природе. Несколько человек, сопровождавших табун, сидели на лошадях, которые не имели ни седла, ни сбруи. Лошади, как овцы, сгонялись в определенное место и вели себя словно старые клячи. Их поведение заставляло предположить, что они жалкие и выбившиеся из сил.
К этому времени на лугу собиралась большая масса людей, отчасти из любопытства, отчасти из желания купить. Лошади оценивались и продавались по внешнему виду. В этом случае лошадь из табуна ловили следующим образом. Один табунщик бросал на шею коня длинную веревку, на конце которой была петля. Через подтягивание веревки петля захлестывалась. После этого раскрывался вход, и коня выводили. Конь, в своем диком состоянии, не позволял прикоснуться, кусался и бился так долго, пока не приходил в совершенное изнеможение. Когда это происходило, то он часто волочился на предназначенное ему место. Теперь русский начинал проявлять к этому дикому животному как строгость, так и терпение. Наконец, после длительного времени и многих стараний конь был укрощен и пригоден для своего призвания.
Пришедшим представлялось поразительное зрелище, если конь, находившийся в табуне, убежит из закрытого загона. Теперь он чувствовал себя свободно и из коровы вдруг превращался в оленя. Стоило больших хлопот опять поймать это убежавшее животное. Но эта сцена доставляла удовольствие. Так ловко табунщик спешил догнать [стр.27] беглеца на своем коне, и так хитро беглец ускользал от преследования своего противника. В такой погоне часто проходило несколько часов, пока беглец вновь не соединялся со своими сородичами. Когда он снова появлялся в табуне, то из оленя быстро вновь превращался в корову42.
Пребывание в Саранске теперь начинало терять все те удобства, которые до сих пор нам приносило время года. Лето и осень подходили к концу. Быстрыми шагами приближалась зима.
Мы сделали все приготовления, возможные в нашем положении, чтобы достойно отпраздновать день рождения нашего короля43. Хотя недавнее прошлое представляло неприятную картину, однако будущее сияло в радужных цветах. В этот день были забыты все страдания и стерлись все печали. Под торжественный звон бокалов звучали веселые песни. В восторге от чистых и благородных чувств, переполнявших грудь, мы провозглашали здравницу нашему великодушному и сильному правителю.
Конец ноября поразил нас удивительной новостью. Бавария выступила против Наполеона44. Все военнопленные этой нации готовились к отъезду. Саксонцы нас уже покинули. Нам было жаль расставаться с несколькими честными и добрыми товарищами баварской армии. Они были нашими братьями по несчастью, с которыми мы всегда находились в хороших отношениях. Все же они получили свободу, величайшее благо на земле, и отправились навстречу Отчизне45. О таком счастье мы могли только мечтать. И не имели ли мы сами теперь надежды на наше скорое освобождение?
Наши благодетельницы (это почетное прозвание подобает им со всем правом) прибыли в город в последние дни ноября и уверяли, что прочитали в общественной газете о военной декларации нашего правителя против Наполеона46. Войско в 100 тыс. человек уже соединилось с союзниками. Поэтому мы уверенно могли ожидать наше скорое освобождение.
Одна из этих благородных дам попросила показать на географической карте нашу родину. Она оказалась пятном величиной с 12-крейцеровую монету. Добрая дама полагала, что эта страна может иметь не более 100 тыс. жителей. Русские, включая и дворян, давали нам разнообразные доказательства своего невежества в географии. Где возможно, мы пытались их наставлять и исправлять их ошибочные взгляды. Один дворянин, живший по соседству, однажды объявил нам новость, что и король Африки высказывался против Наполеона. [стр.28]
– 30 –
С декабря месяца иногда уже наступали сильные холода. Мы принимали все меры для того, чтобы наилучшим образом защититься от них.
Для своего стола мы часто покупали зайцев, которые тут все были белыми. В город их доставляли без шкурок на телегах, и они были очень дешевы. Один обходился в 10 копеек или 3 крейцера. Рядовые русские не ели зайцев. Для нас же они были лакомым кусочком47.
Все обстоятельства подкрепляли наше предположение, что вскоре мы должны отправиться в большое путешествие. Надежда, вскоре опять увидеть прекрасную Отчизну, воскрешала наше мужество, и мы стойко переносили все трудности. Правда, русские пренебрегали стужей более чем мы, но и они также оказывались к ней чувствительны. У нас отсутствовали не только тулупы, но и другая одежда. Поэтому все боялись зимнего путешествия. Благородные жительницы К……а доставили нам некоторую зимнюю одежду. И позднее они вручили всем нам так много доказательств своего великодушия, что, пожалуй, с полным правом могут рассматриваться в качестве наших спасительниц.
15 декабря они опять прибыли в город для того, чтобы сообщить нам о близком освобождении. С ними была их родственница, красивая, молодая девушка. Она более походила на немку, чем на русскую, и произвела на меня приятное впечатление. И я, кажется, был ей не безразличен. Но любовь к Отечеству перебороло это чувство. Одна из благородных женщин приветствовала меня на этот раз следующими словами: «Вы всегда чувствовали себя хорошо с тех пор, как я имела честь Вас видеть?» Эти слова, запечатленные в памяти, звучали из ее очаровательных уст. Выражение моего полного удовлетворения высказанным, вызвало у благородной женщины детский восторг.
В тот же самый день эти дамы, достойные уважения, уехали обратно в свое имение. Они снова оставили после себя проявление своей благотворительности, за что их должен вознаградить Бог. Мы обещали им перед нашим отъездом еще раз посетить их поместье, и сдержали слово.
18 декабря мы были вызваны к полицмейстеру. В его присутствии старый француз сообщил о нашем освобождении48, и оба поздравили нас с этим. Для отъезда было определено уже 20-е число этого же месяца. Поэтому мы поторопились принять необходимые меры.
[стр.29] Император Александр распорядился выделить каждому офицеру зимнюю одежду и одноконные сани. Позже каждый офицер нашего армейского корпуса должен был получить на дорогу по 100 рублей в качестве подъемных. Впоследствии мы увидим, как исполнялся указ императора49.
Несколько дворян, среди которых были уже ранее упоминавшийся Шальдакин (Schaldakin) и саранский полицмейстер, еще до отъезда выразили нам свое внимание. По такому поводу от всего сердца мы выпили за благополучие всех добрых жителей города, в котором мы проживали в качестве пленников с 16 июля по 20 декабря 1813 года, и которые в течение этого времени всегда гуманно обходились с нами. В продолжение этого длительного пребывания мы познакомились почти со всеми горожанами. Чтобы облегчить обращение с нами, они дали нам русские имена, которые в их памяти запечатлевались легче, чем немецкие. Одного из нас звали Петр Иванович, другого – Николай Павлович и т.д.
Учитель Зоммер, который в момент нашего прибытия находился в чине прапорщика, был представлен к чину обер-лейтенанта50.
Хотя простые русские и принимали нас за язычников, все же образцом обращения с нами были дворяне и городские чиновники. Это обращение было очень гуманно и деликатно. Хотя наше содержание и ограничивалось ежедневно 15 крейцерами, однако мы не страдали от недостатка средств и приобретали разные лакомства. Часто, находясь в веселом настроении, мы забывали в кабаке все плохое и разными благородными способами подкупали пожилого поручика полиции, который вечером, в определенный час, приказывал нам разойтись. По этой причине у нас не возникали чувства ненависти или горечи.
Наша любовь к Отечеству была священной. Однако мы не могли без умиления покинуть то место, где мы жили полных пять месяцев, и в нашем положении, обычно незавидном, не только наслаждались хорошим обхождением, но и не были лишены помощи и утешения среди образованных людей.
– 31 –
Приближался час отъезда. Нашим временным местом сбора была объявлена Пенза. Каждому офицеру были предоставлены маленькие сани, запряженные одной лошадью. 20 декабря 1813 года в 10 часов [стр.30] утра мы покинули город Саранск в сопровождении офицера внутренней стражи и нескольких пожилых солдат51.
Вскоре мы достигли небольшой возвышенности. Еще раз мы обратили свой взор на город, еще раз поглядели вниз на долину с тем, чтобы никогда наша память не могла забыть это место.
Был ясный, приветливый день. Солнце бросало на нас свои согревающие лучи и, казалось, что обещало нам свою благосклонность в длительном пути. «Вперед!» – прокричали со всех сторон, и резвой рысью мы поспешили с холма вниз. Город, лежащий на азиатской равнине, вероятно, исчез из наших взоров навсегда.
На следующий день мы достигли деревни Дамеока (Dameoka)52. Здесь несколько крестьянских саней нашего транспорта повернули в поместье благородных женщин. Мы хотели проститься с ними. Расстояние составляло 18 верст. Несмотря на плохую сбрую и жалкую упряжь, через два часа мы все же достигли места нашего назначения. В имении всех нас 12 человек приняли с радостью. Объяснение, что ныне мы навсегда должны распрощаться, привело добрых дам в печальное настроение. Оно увеличилось после слов, что наше пребывание ограничится лишь несколькими часами.
Как только предоставлялась возможность доставить нам радость, мы наслаждались благодеянием этих честных женщин. Оно струилось из их чистых сердец и не являлось следствием корысти или неблагородных намерений. Наши определенные высказывания привели благородных дам в большое удивление. Убежденные в том, как серьезно мы восприняли расставание, они с напряженной прилежностью и похвальным увлечением начали работать на всех нас. Вся домашняя прислуга была поставлена на ноги для того, чтобы снабдить несчастных немцев различными средствами против холода. Дамы разрезали свои шали (Schawls) и другие драгоценные вещи, чтобы изготовить для нас из них шапки для прикрытия ушей. Дали нам шубы, перчатки и другие полезные вещи, которые были найдены в доме. В течение всей ночи мы били зрителями усердия этих дворянок, которые руководствовались лишь чувством благотворительности и человеколюбия. Эти благородные качества простирались на людей, которые большей частью лично нашим благодетельницам до сих пор были не знакомы.
С приближением часа расставания настроение становилось все [стр.31] серьезнее и печальнее. Наконец, пробил тот незабываемый для меня час, который еще и через восемнадцать лет сильно трогает воспоминание. Мы должны были расстаться, так как не хотели подвергать неприятностям сопровождавшего нас русского офицера. В слезах мы воспринимали расставание и не находили слов, чтобы выразить нашу сердечную и глубочайшую благодарность. Еще раз мы поцеловали руки наших благодетельниц и поспешили к саням.
Было пять часов утра, когда мы покинули имение и галопом поспешили к месту нашего назначения.
Еще раз я хочу торжественно и священно объявить, что благородный порыв руководил великодушными поступками этих поистине благородных дам. Лишь их благородные чувства помогали в несчастье и облегчали человеческие страдания. Эти чувства станут дамам наградой, пока однажды основатель всего мира не призовет их в страну отцов, где они найдут обильное вознаграждение за все проявления человеколюбия, которые они дружески и бескорыстно выражали нам и всем своим ближним. На расстоянии 400 миль я и мои товарищи по несчастью принесут Вам, уважаемые русские женщины, эти слабые порывы благодарности. Пусть они зазвучат от области у области до той части света, где Вы живете, и принесут Вам надежные вести о глубоких чувствах из наших сердец, которые угаснут только вместе с нашей жизнью. Пусть до Ваших ушей достигнут здравицы, которые мы Вам, милые существа, так часто произносили в веселом кругу. Пусть бы на азиатской равнине всякий раз провозглашали тосты за Ваше благополучие! Мы слишком слабы, чтобы отблагодарить Вас за Ваш радушный прием. Большая награда будет ожидать Вас когда-нибудь там, в стране спокойствия и тишины, где молчат ненависть, зависть, коварство и те другие страсти, которые на этой земле преходяще владеют нравами и отравляют жизнь. Будьте счастливы, пока однажды нас вновь соединит судьба с тем, чтобы нам больше никогда не расставаться.
– 32 –
В назначенное время мы достигли деревни Дамеока. Русский офицер уже был готов пуститься в путь с остальной частью транспорта. В печальном настроении из-за прошедшего расставания, без особых происшествий 27 декабря мы прибыли в губернский город Пензу53.
[стр.32] Транспортные средства и квартиры, которые предоставлялись нам на основании царского указа, выделялись исправно. В Пензе мы получили довольно хорошие квартиры, по крайней мере, лучше, чем когда-то в Тамбове. Мороз был так суров, что почти невозможно было выглянуть на улицу без риска отморозить нос и уши.
Многие немецкие и французские офицеры уже собрались в губернском городе. Вместе с нами они дожидались приказа к отъезду. Мы узнали, что наше пребывание в городе может продлиться несколько недель, так как здесь было место сбора большого транспорта немецких офицеров, которые вместе должны были отправиться в долгий путь на Родину. Не могло быть более неприятного известия для нас, чем это. Мы чувствовали себя сильными и горели от страстного желания сражаться в великой борьбе за Отечество. Каждая минута, так напрасно проведенная, была для нас мучением. Со страстным желанием мы ожидали часа отъезда. Тщетно мы упрашивали губернатора князя Голицына ускорить наше отправление. Он давал холодный ответ: «Ждите! Пока не будет других распоряжений».
В последний день декабря 1813 года утром я покинул по делу свою квартиру. Вскоре мое внимание привлек слуга, присматривающий за домом и, как оказалось, с полным правом. Лишь только честный денщик (Dintschik) заметил меня, как с радостным криком поспешил ко мне навстречу: «Барыни приехали!» С радостными ощущениями, охватившими меня, я тотчас поспешил на квартиру и убедился в их присутствии. Моя радость была огромной при виде персон, которых я более не предполагал никогда увидеть. Все мои друзья разделили со мной это чувство. Эти благородные дамы приняли приглашение губернатора приехать на бал, в надежде еще раз увидеть нас и при этом выполнить несколько дел. Расстояние от своего имения, составлявшее более 100 верст, женщины проделали в два дня. Они оставались в Пензе до нашего отъезда, и в течение этого времени изнуряли себя, несчастных, в искусстве поддерживать нас приличным способом. Я еще нашел повод рассказать читателю о благородстве и бескорыстии этих русских и убедить его, что в духовности и человеколюбии они состязались с благородными дамами нашего Отечества.
Роковой 1813 год завершал свой ход, и громадными шагами приближался его последний час. Начинался новый год, а с ним – достопримечательная глава в истории мира и человечества. С [стр.33] радостью приветствовали мы это. В радостном кругу под звон бокалов раздавались веселые песни. Отдельно мы провозглашали торжественные тосты за нашего правителя. В качестве награды за многие страдания и жизнь, в которой смерть во время опасности так часто считалась подарком, мы ожидали прекрасное будущее.
С наступлением 1814 года в Пензе собрался большой транспорт пленных54. Нас уведомили о предстоящем отъезде и указе императора (как я уже ранее говорил), по которому каждому немецкому офицеру полагался подарок (Geschenk) в 100 бумажных рублей. Действительно, этот указ дал великодушный император Александр. Но мне жаль и, я должен признаться, что его достойное намерение было исполнено далеко не везде.
Приближалось время отъезда из Пензы. Но прежде чем мы покинули этот город, случилось одно событие, которое вызвало в груди каждого честного человека ужас и отвращение.
– 33 –
Один наш товарищ, образованный человек, жил на квартире в обществе русского офицера внутренней стражи. Этот офицер, очень подверженный пьянству, ежедневно вечером приходил домой в сильном опьянении и осыпал нашего товарища оскорбительными словами и русской бранью. Наш товарищ помнил о скором освобождении и возвращении на родину. Поэтому он укрощал свои чувства и переносил все с терпением и покорностью.
Однажды вечером, когда наш товарищ уже покинул нас, и мы также собирались расходиться, в открытые двери неистово вломился его слуга и громко заревел: «Мой господин убит!» Тотчас мы все схватились за оружие и поспешили на квартиру нашего друга. Едва мы вступили во двор дома, как нашли нашего беззащитного друга, лежащим на земле. В это время русский занимался тем, что терзал саблей безоружного, оскорбляя его словами. Многие обыватели прибежали для поддержки русского офицера. Но они оставались спокойными зрителями в полной уверенности, что тот мог уже справиться один с беззащитным военнопленным.
Когда русский нас заметил, то сделал яростное выражение лица. Но вскоре он одумался и убежал в свою комнату, которую загородил изнутри. Некоторые из нас, возмущенные этим поступком, насильно [стр.34] хотели ворваться в дом для того, чтобы отомстить за нашего друга. Но от этого намерения мы отказались, потому что считали неподходящим заниматься самосудом. Спокойно поразмыслив, мы посчитали, что разбираться с человеком, который так низко опустился, ниже нашего достоинства.
Нашего бедного товарища доставили на другую квартиру и позволили перевязать его наилучшим образом. Он имел семь ран, большинство из которых были неопасны. Почему этот храбрец получил их не на поле битвы? Они бы служили его телу вечным украшением!
Мы приняли решение на другое утро известить об инциденте губернатора и попросить его об удовлетворении.
Наш друг имел особенно опасную рану от удара внутри коленного сустава. Мы нашли его распластавшимся на столе. Несколько врачей из нашей среды трудились, чтобы его перевязать. Он следующим образом описал нам ход событий этого печального происшествия: «Едва я спокойно прилег на охапку соломы, как в комнате появился пьяный русский офицер и начал оскорблять меня всевозможными способами. Затем он взял маленькую собачку, тихо лежавшую рядом со мной, и выбросил ее за дверь. Я тихо встал и опять приманил собачку внутрь. Тогда подвыпивший русский манерно выхватил из ножен меч (Schwert) и вонзил его в тело беззащитного немецкого воина». Мы были вправе верить этому свидетельству тем более, что наш товарищ был всегда известен, как правдивый человек.
Ранним утром следующего дня нас посетил человек, которого я всегда вспоминаю с умилением. Это был пензенский городской врач, немец, которого звали Эглау (Eglau)55. Этот благородный человек, осведомленный о несчастье нашего товарища, предложил свои услуги принять его в свой дом, лечить и заботиться о нем как о сыне. Кто опишет нашу радость от этой неожиданной помощи! Все мы поблагодарили этого доброго человека. Мы приняли его великодушное предложение тем охотнее, что, вероятно, вскоре должны были покинуть город Пензу. Желание доброго доктора тотчас было исполнено, и раненого перенесли в его дом.
В тот же день мы послали делегацию к губернатору с тем, чтобы донести ему об отвратительном инциденте и гнусном поведении офицера внутренней стражи. Князь Голицын уже был осведомлен об этом происшествии. С отвращением он говорил о поведении этого [стр.35] офицера и объявил, что готов к удовлетворению. Когда мы спросили его о способе удовлетворения, Его Сиятельство дал нам следующее объяснение: «Господа! Я убежден, что этот офицер сильно провинился. Впрочем, он известен, как жестокий человек. Я осознаю вместе с вами величину его преступления. Я буду предлагать, чтобы его примерно наказали. Об этом происшествии нужно доложить в Петербург. Но до завершения дела ваш друг не сможет уехать, потому что без него нельзя принять решение». На наш вопрос, как долго может продлиться процесс, князь ответил, что для этого необходимо, по крайней мере, несколько месяцев. Делегация убедилась в том, что это предложение неприемлемо, так как по этой причине отъезд нашего товарища после его выздоровления, пожалуй, мог отложиться на более поздний срок. Мы попросили князя предложить другое удовлетворение. После некоторых раздумий он объявил, что подвергнет офицера строгому четырехнедельному аресту. Это позволит исцелить нашего товарища наилучшим образом, а затем можно отправить его дальше по специальному этапу. Мы охотно одобрили это предложение, так как длительное упорство нашему другу только бы повредило. Поблагодарив губернатора, мы оставили его резиденцию и тотчас уведомили раненого товарища о результате наших переговоров56.
– 34 –
Едва благородные дамы из К……а, находившиеся еще в Пензе, узнали о несчастье нашего друга, то постарались изо всех сил его поддержать. В продолжение его 6-ти недельного пребывания, необходимого для исцеления ран, эти благородные женщины вручали ему постоянные выражения христианской любви и милосердия. Верные, как сестры, они ухаживали за нашим другом до его отъезда, и этим опять воздвигли памятник в наших сердцах.
Добрый доктор Эглау, этот честный немец, ухаживал за нашим другом на своей квартире до его полного выздоровления. Он отпустил его из дома не ранее, пока не предоставил ему дружественный прием. Хочется, чтобы эти несколько слов послужили доктору Эглау доказательством того, что его благородное обращение с немецким офицером не забудется, и память о нем в нас будет жить вечно!
Через двенадцать дней большой транспорт военнопленных собрался в Пензе. День отъезда был назначен на 8 января 1814 года57.
[стр.36] Утром этого знаменательного дня перед моей квартирой вдруг остановились сани, запряженные двумя лошадьми. Из записки, которую прислали благородные благодетельницы, я усмотрел их намерение. Они посылали мне эту повозку с просьбой сохранить ее как память, и в обществе моего друга благополучно и в добром здравии вступить на ней на родную землю. Движимый этим проявлением доброты, я, однако, был очень удивлен этим обычаем. Тотчас я поспешил на квартиру дворянок для того, чтобы с ними попрощаться. Выражая им благодарность, я отклонил их предложение. Они повторили свою просьбу. Однако я все более настаивал на своем намерении, так как мы же все равно должны были транспортироваться на родину за счет государства.
Когда пробил час расставания, Екатерина С. (Katarina S.) вручила мне ларец со словами, что он содержит чай, сахар и прочее. Кроме того, она дала еще нечто, что я мог открыть лишь на ближайшей остановке. Из-за большой рассеянности эти слова я вовсе не принял во внимание. Еще раз я поцеловал руку благородным дамам и сел в стоявшие перед воротами сани, запряженные двумя плохенькими лошадьми. Никогда я не забуду мгновения прощания. Только тот, кто оказывался в подобном положении, разделит мои чувства и простит мою боль.
Также сердечно я простился и с портным мастером Эгитменером.
Местом сбора всех военнопленных был базар. Там уже находилось много карет. Чаще всего в них были прекрасные дамы, которые еще раз хотели нас видеть и присутствовать при нашем отъезде. Транспорт состоял из многих офицеров различных национальностей. Большая часть из них провела плен в Пензе. Это увеличило любопытство и наплыв множества людей. Более всего русские красавицы интересовались нами, немцами, и постоянно оказывали нам предпочтение.
Когда большая процессия тронулась в путь, то ее провожало множество саней с жителями города. К ним относились и наши благодетельницы. Они целый час ехали за нами в стороне. Теперь при трогательном прощании я навеки расстался с женщинами, которые состязались в сердечности и дружбе с настоящими сестрами. Память о них может угаснуть во мне лишь со смертью.
Едва я достиг первой станции, открыл ларчик и на дне его нашел банкноту в 50 рублей вместе с запиской, где содержалось несколько [стр.37] слов о дружбе. Это новое доказательство благородства и участия удивило и смутило меня. Меня охватили чувства, которые я не могу описать. Я дал им свободный выход, и слезы катились по моим щекам. Что было делать? Я употребил подарок для облегчения длительного путешествия, связанного со многими неудобствами, как для себя, так и для моих друзей. Я повторяю, провидение решит, что эти благородные дамы должны жить счастливо. Когда же они уйдут к отцам, души их должны оказаться в раю.
– 35 –
Несмотря на отдельные благородные воспоминания, мы, пожалуй, с тяжелым сердцем расстались с Пензой. Все же это мрачное настроение сменяли мысли, которые приближали нас к любимой родине. Но мы еще должны были преодолеть большие препятствия. Суровая стужа, скверные дороги, жалкие разбросанные деревушки и медлительность, с которой продвигался транспорт военнопленных, делали нас часто нетерпеливыми. Но наше усердие и старание освежало скорое вступление на родную землю. Мы должны были со спокойствием и смирением покориться всем напастям.
От Пензы до Тамбова мы оставались предоставленными самим себе. Достигая предназначенной для ночлега деревни, мы по двое или по трое искали прием в одном доме, готовили охапку соломы и хлопотали о пище, которую нам также давали за наличные деньги.
16 января 1814 года мы достигли губернского города Тамбова58…
|
