|
Жизнь в Бузулуке
Хотя в городке Бузулук жило много дворян, кроме городничего мы никого не посещали. Сен-Дени (Saint-Denis)1 повезло, его хорошо принял господин Венский (v. Wenski)2, сосланный сюда при Екатерине Великой гвардейский офицер. Малтар (Maltheard)3 также хорошо устроился с фройлян Попалутовой (Popalutowa), дочерью погибшего в войне с черкесами полковника Попалутова, добродушной дамой. Только ей наш товарищ обязан своим выздоровлением от нервной лихорадки4. Я часто думал: если бы и мне повезло с таким знакомством! И вдруг небо предоставило мне такую возможность, когда я ее совсем не ждал.
Был воскресный день, когда мы как раз собирались приступить к нашему скромному обеду, как вдруг перед нашей избушкой остановились сани, запряженные тройкой вороных и покрытые прекрасным медвежьим пледом. Вскоре из них вышли два господина и молодая дама и вошли в нашу маленькую комнату. В то время как оба господина, у одного из которых вместо одной ноги был железный протез, разговаривали по-русски с Пулевски, молодая дама подошла ко мне и заверила меня на прекрасном французском, что она и ее родители сильно прониклись состраданием к нам и с удовольствием воспользуются любыми возможностями, чтобы облегчить наше печальное положение. Это был для меня луч надежды, и когда во время посещения я услышал: «Мы надеемся, что все вы в скором времени побываете у нас в Покровском (Pokrowskoje)», я определенно укрепился в мысли, что наше положение должно существенно улучшиться: момент был самый подходящий. Так как по моим расчетам мне и дальше предстояло выполнять обязанности дворника и служанки – это было ужасно; в нашем маленьком хозяйстве никто не мог меня заменить, так как Шнупхазе не мог еще выходить на холодный воздух.
На пятый день после этого визита, пришел слуга господина Племянникова (v. Plemjänikoff)5 – так звали дворянина, который так нами заинтересовался, – чтобы меня и Пулевски вместе с другими офицерами пригласить на многодневное посещение его поместья. Городничий не ставил нам препон, и через час мы уже быстро ехали в нескольких элегантных санях через [реку] Самару в находящееся в 15 верстах загородное поместье Покровское6. Через несколько часов мы остановились у очень изящной одноэтажной постройки и множество слуг бросились к нам, чтобы помочь выбраться из саней. Мы прошли коридором, украшенным растениями, в салон, где господин Племянников и его многочисленная семья, а также другие родственники, живущие здесь же – брат, сестра и зять, нас очень радушно приняли. Присутствовали четыре дочери и один из сыновей. Два остальных были в Архангельске при 30-м Егерском полку (30. Jaeger-Regiment). Присутствие француза-учителя, который был в хороших отношениях с семьей, заставило многих родственников Племянникова привести сюда своих дочерей, так что присутствующие здесь восемь молодых русских девушек были не только симпатичными, но и в высшей степени любезными. Все были очень жизнерадостными, свободно говорили по-французски и могли хорошо поддержать разговор, что придавало им особое очарование. Две из них были дочерьми отставного полевого врача фон Штобойса (v. Stobäus) из Бузулука7, а три других – дочери живущего в 25 верстах от Покровского помещика Жданова.
На протяжении дня прибыло еще несколько гостей из окрестностей, среди них четыре офицера в своей зеленой форме, которые с воодушевлением говорили о новых победах над французами, что немало способствовало ухудшению нашего настроения. Великодушный господин Племянников заметил это и сказал: «Ни слова больше о политике!» Около двух часов нас пригласили за богато накрытый стол, который, на мой взгляд, составил бы честь лучшему ресторану, так выделялся он прекрасным выбором блюд и утонченными запахами. Так называемая ботвинья (Botwinia)8 была славным блюдом, а кроме нее преотличная стерлядь – лучшая рыба в России, а также выпечка всякого рода. Из напитков по русскому обычаю перед обедом мы пили сладкие и горькие ликеры, а за столом кроме кваса и пива также в избытке известного под названием semljänski wino донского шампанского. Это вино, которое делают донские казаки, бледно-красного цвета, пенится как шампанское и очень приятно на вкус, поэтому и местные, и приезжие на него налегали. Мои товарищи и я, соблазнившись всеми этими прекрасными качествами, также отдали ему должное, и так вышло, что из-за стола мы встали охмелевшие и с трудом смогли с подобающим уважением довести наших дам до салона, где нам были предложены черный кофе и изысканнейшие конфитюры из Киева. Так как в большинстве российских областей плодовых деревьев выращивают очень мало, то богатые люди вместо этого используют дикие фрукты, например, маленькие лесные яблоки, кислые вишни, терновые ягоды, шиповник, бруснику и розовые бутоны. Из всего этого в Киеве делается конфитюр, причем так искусно, что поставляется не только по всей России, но и в Китай, Бухару и Турцию, где в гаремах потребляется в невероятных количествах. Белый липовый мед из Польши и Украины является главным ингредиентом при изготовлении этого знаменитого конфитюра.
Пока мы общались в салоне, наступил вечер. Лакеи принесли большие жирандоли с восковыми свечами и скоро нас окружил их мягкий свет. Старшие дамы и господа направились к игровому столу, а мы с девушками двинулись в большой зал, где под флейту и две скрипки, на которых играли крепостные, изрядно потанцевали. Но так как мы, как уже было сказано, были под хмельком, нам пришлось собраться с силами, чтобы не перекувыркнуться на натертом до блеска паркете в нашей довольно-таки неуклюжей обуви. В одной из пауз мсье Арнфо (Arnefaud)9, достаточно пожилой офицер из 21-го линейного полка, танцевал англез. Мне он, правда, показался больше похож на матросский танец, которому он мог обучиться в своем тамошнем плену, на понтонах: он так сильно топал по полу, что из-под его крепко подбитых гвоздями сапог вылетали целые плитки прекрасного паркета. Мы, молодые дамы и несколько стоящих вокруг слуг больше не могли сдерживаться и разразились смехом, когда длинный неуклюжий танцор важно посмотрел на нас, проверяя, достаточно ли мы восхищены его искусством. После него Пулевски, самый горячий поляк, которого я только видел, танцевал мазурку с прекрасной Александрой ф. Штобойс, причем с такой грацией и виртуозностью, что играющих позвали из салона, чтобы они тоже насладились танцем. Те тоже были так поражены, что все время кричали «slawna! prekrasnoi! prekrasnoi!».
После чая снова танцевали, и только в пол-второго все разошлись. Нас провели в нашу комнату, где мы нашли ложе на разостланном на полу войлоке, как это принято в той части России. Было уже около девяти утра, когда мы поднялись ото сна и проследовали за слугой в русскую баню, где все устроено с большим удобством, откуда вышли очень освежившимися. В салоне нас ожидал отличный кофе с выпечкой, турецкий табак и длинные трубки. Затем был плотный завтрак в семейном кругу, а оставшаяся часть дня прошла так же, как и предыдущий, в веселье и развлечениях. Василий Иванович (Wassili Iwanowitsch) – так звали хозяина дома, – позвал меня в свою комнату и в присутствии своей супруги Елизаветы Гавриловны (Elisabetha Gawrilowna) сообщил о своем намерении дать мне приют в своем доме и поэтому спросил меня, смог бы я расстаться с моими друзьями. Я был так ошарашен этим предложением, которое было сделано от чистого сердца, радость и умиление так бурлили во мне, что я еле смог найти слова благодарности. Я мог бы задрать нос, ведь был удостоен такой чести, но понимал, что я был обязан этому своей молодости, тогда как другие мои товарищи, кроме Пулевски, были на 10 и более лет старше меня. Кроме того, товарищи искренне радовались моему счастью, и когда они попрощались со мной, чтобы вернуться в Бузулук, к монотонному быту, я долго смотрел им вслед с болью в душе.
Теперь, в лоне этой семьи начался новый отрезок моей жизни: из бедной избушки я оказался во дворце, там только нужда – здесь всего в избытке. Благодаря неисчислимым знакам внимания со стороны всей семьи меня так избаловали, что ежедневно у меня только прибавлялись причины, чтобы благословлять судьбу: мне выделили приветливую красивую комнату со всеми удобствами, я получал достаточно белья и одежды, у меня был в услужении Maltschik.
Произвел ли на мое здоровье такое действие быстрый переход от бедной жизни к роскоши или это было последствием перенесенных ужасных лишений, но вскоре я вдруг плохо себя почувствовал. Несколько дней я еще сопротивлялся болезни, но затем меня охватила такая лихорадка, что я слег. С утра до вечера меня бил озноб, а потом начался и жар. Полное отсутствие аппетита и жгучая жажда за несколько дней так меня истощили, что я едва избежал смерти. Искусный доктор Штобойс через день приезжал из Бузулука, он прописал мне лучшую хину и горькие эссенции, но мое состояние совсем не улучшилось, и приступы происходили с той же частотой, что и в первые дни. Фрау Племянникова была сама не своя, она опасалась, что я не выживу. Весь день она сидела у моего ложа и, хотя и говорила только по-русски, пыталась меня развлекать и одновременно обучать языку. Обычно у ее ног сидели два киргизских ребенка около пяти лет, мальчик и девочка, которые были выкуплены в степи. Они постоянно были заняты связыванием шелкового шнура, в остальном их можно было увидеть в любом углу. Молодые дамы также ежедневно посещали меня, но чаще всех мадам Батайль (Bataille), супруга французского учителя, также француженка, но родившаяся в Москве. Она была ярая наполеонистка, и пыталась развеселить меня хорошими новостями из армии. Но их она могла получить только из Московской Газеты, крайне антифранцузские сообщения которой она всегда называла лживыми. Симпатичная женщина была здесь не на своем месте: она была очень жизнерадостной, смышленой, неплохо рассуждала об армии, из-за чего часто ставила посещающих дом русских офицеров в неловкое положение.
При таком заботливом уходе через несколько недель я снова стал на ноги. Моя лихорадка перешла в трехдневную, но еще больше меня трясло, когда наступал пароксизм. Я стал так слаб, что начались обмороки, и я начал терять силу духа. Мое малодушие в конце концов приняло форму меланхолии, и хотя все пытались меня развеселить, мое самочувствие ни с какой стороны не улучшилось. Фрау Племянникова, которая любила меня как собственного сына, была этим очень озабочена и распорядилась для моего развлечения привезти в Покровское еще пару моих друзей из Бузулука. Туда отправили сани с поручением привезти капитана Бресонке (Bresonquet)10 и лейтенанта Пулевски. Они прибыли тем же вечером, и как же я был рад снова увидеть двух любимых товарищей. Из источников, заслуживающих доверия, они узнали, что наша армия была полностью уничтожена при переходе через Березину и только жалкие остатки ее достигли Польши и Пруссии. Мы не сомневались, что эта прекрасная армия потерпела поражение только вследствие климатических условий; все же император еще был жив, так же как и большинство его великих генералов, и у нас еще были серьезные шансы, на которые можно было рассчитывать.
Пулевски поселили у сестры господина Племянникова, Бресонке оставался при мне. Это был любезный молодой человек, и хотя мы познакомились только в плену, но из-за того, что как капитан 21-го линейного полка он долго был в Брауншвейге, а я там был достаточно известен, разговор часто шел об этом месте, и я удивлялся, сколь много любовных интриг офицеров этого полка вовлекли в себя даже самых уважаемых дам Брауншвейга. Особенно выделялся там незабвенный капитан Констан (Constant)11, который своей выдающейся индивидуальностью и рыцарским обхождением так покорил всех дам, что они его просто преследовали. Храбрый Констан пал под Смоленском; выстрел в рот закончил его жизнь, также был сражен и неустрашимый генерал Гюден (Gudin)12.
Погода день за днем начала смягчаться, и иногда приветливый луч мартовского солнца стал заглядывать ко мне сквозь замерзшие стекла; хотя я чувствовал себя еще очень слабым, во мне снова проснулось неописуемое стремление снова вернуться к активному образу жизни и снова быть вместе с моим полком. Как только это начала позволять погода, я попросил у Василия Ивановича разрешить мне каждый день прогулки верхом, которые, как я рассчитывал, должны были придать мне сил. Через крестьян пришло известие о том, что в ближайшем лесу объявился медведь, что в тех краях происходит очень редко. Я совсем не любитель охоты, но все-таки надеялся посмотреть на зверя. Я решил проехать туда. Двое верховых с охотничьими ружьями привели мне симпатичного коричневого жеребца, который был правда оседлан и взнуздан по-казацки. Я забрался в седло, но только уселся, как лошадь начала брыкаться и вставать на дыбы, так что лопнула подпруга, а я, еще очень слабый, перелетел через голову и остался лежать, словно мертвый. Так как это произошло перед домом, под окнами, можно представить ужас, в который это всех повергло. Меня внесли в дом, и когда я пришел в себя, то почувствовал пульсирующую боль в голове и всех членах. Снова я был ограничен пределами моей комнаты, и хотя позже и предпринимались прогулки, но заботливая фрау Племянникова больше никогда не позволяла мне садиться на лошадь.
С улучшением погоды участились и визиты в Покровское: среди гостей были дворяне, которые часто проезжали сотни верст, только чтобы провести здесь несколько дней. Мне представилась возможность познакомиться с обоими братьями Карамзиными, один из которых был знаменитый поэт, известный в России, как у нас Шиллер13. Однажды в гости приехал один русский полковник, большой чудак. Он утверждал, что видел меня раньше и что я из местности около Белостока, где якобы в деревне живет мой отец, крупный торговец лошадьми. Сначала это меня даже занимало, но Пулевски обратил мое внимание на то, что дело может принять серьезный оборот, ведь если это правда, то я, русский подданный, воевал против собственной страны. Я приложил все усилия, чтобы убедить слабоумного в обратном, но это мне удалось только с помощью всей семьи.
Так как для лечения моей лихорадки врач предложил мне смену климата, я с помещиком (Baron) Ждановым (Ghdanoff)14, который посещал свою дочь, отправился на четырнадцать дней в его поместье, около уездного города Бугульмы (Bugulma). Это было где-то в 80 верстах15, путь шел через лес и степи, и везде внезапно исчезнувший снег уступил место пышнейшей зелени. Во время поездки я не видел ни одного села, зато такое множество лошадей, какого до сих пор не наблюдал нигде. Часто к нашей кибитке (Kibitke), ведомый любопытством, приближался табун в несколько сотен голов, затем лошади настораживались и, развернувшись, со скоростью ветра уносились. Выглядело это удивительно красиво: маленькие быстрые кони с развевающимися гривами разных цветов, их возбужденные морды и горящие глаза я никогда не забуду.
Поместье Жданова было очень красивым, но лежало уединенно в глубине лиственного леса, который хотя еще и не покрылся зеленым одеянием, но наводил на мысль, что летом поместье будет производить жутковатое впечатление, так оно терялось в его необозримых просторах. Господин Жданов был вдовец, но еще очень жизнерадостный человек, его желание развеселить меня было несомненно, и, так как его сестра буквально оторвала меня от сердца, он следил за моим состоянием с настоящей щепетильностью. Днем я с охотничьим ружьем ходил на лесной пруд, который обычно был покрыт беззаботно жившими тут дикими лебедями. Пробравшись через чащобу, я стрелял в самую гущу и несколько лебедей всегда оставалось на земле, но я никогда не мог их достать, так как почва была слишком топкой, чтобы туда пройти. Мы также нередко предпринимали верховые прогулки. Во время завтрака мой гостеприимный хозяин звал нескольких слуг, которые должны были петь. Он, похоже, был в восторге от этих народных песен, я же чуть живот не надорвал со смеху, так эти ребята отвратительно бурчали, грозно вращая глазами, и совершенствовали свои повторяющиеся трели тем, что кулаком ударяли себя по нижней челюсти.
Вечером, после чая, песнями и танцами нас развлекала женская часть слуг. У господина Жданова в доме было девять служанок. Четыре из них были действительно красивы, настоящие одалиски. В то время, как две старших играли на балалайке, остальные заводили вокруг этой пары свой танец, в котором эти дети природы выказывали недюжинную грацию. Их обычно очень спокойные физиономии становились оживленнее, глаза разгорались, а их формы в красочных национальных костюмах приводили зрителя в особенное настроение. Меня это заставило задуматься, и не покидала мысль, почему же господин Жданов так счастлив.
Смена места мне очень пошла на пользу, но все же, при малейшем отступлении от диеты, у меня случались приступы лихорадки. Наступила весна с ее все оживляющей атмосферой. Освежающий лесной воздух и аромат всходящих лесных трав также оказывали свое воздействие. Уже почти настал момент возвращения в Покровское и я чувствовал, что для меня лучше будет с этим не тянуть. Во-первых, меня здесь так избаловали, что я часто думал, что будет со мной во время возвращения на Родину. Во-вторых, меня пленила одна из служанок, Вера (Wera). По обычаю они, уходя, целовали руку, мне ею этот знак почтения тоже оказывался (а я в это время с большим удовольствием заключил бы ее в объятья), это дало мне возможность показать Вере мое расположение: по взглядам и пожатию руки я почувствовал, что она отвечает на мои чувства. Так что мое пылающее сердце в день отъезда было несчастнейшим на свете. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить свои чувства в тайне от доброго помещика Жданова и от зорких глаз его «Natchalnik»а Ивана. Я взял с собой локон темно-русых волос прекрасной Веры и пуговицу от ее рубашки; с этими вещицами я никогда не расставался, пока вместе с остальной мелочевкой их не украли из моей уланской сумки.
Мы отправились в путь в прекрасной кибитке, запряженной тремя жеребцами в яблоках, перед этим все крепостные почтительно окружили повозку, чтобы попрощаться с нами. Они, похоже, любили господина Жданова, но не его «Natchalnik»а, который не расставался со своей нагайкой. Опять дорога шла по лесам и степям. Около Бугульмы я услышал турецкий барабан, а вдалеке заметил и блеск оружия. Это подстегнуло мое любопытство, и я был чрезвычайно обрадован, когда, вывернув из леса, мы оказались на большом лугу, в центре которого проходил парад трех крупных батальонов пехоты. С момента пленения я не видел ни одного линейного русского полка, но мне стало интересно вдвойне, когда я узнал, что это – Ширванский (Schirwansche) пехотный полк, который полгода назад вышел из восточной Сибири, за Иркутском,16 чтобы присоединиться к армии. Солдаты были сплошь широкоплечие и маленькие, с почти черными калмыцкими физиономиями. Так как было очень жарко, видно было, что тяжелая нагрузка и тесная парадная форма очень их затрудняют, и во время эволюций, которые проводил генерал, многие были вынуждены покинуть строй. Все-таки бедняги стояли здесь уже несколько часов, и кто знает, откуда они сюда пришли. Все было очень аккуратно, под настоящую военную музыку. Господин Жданов также был восхищен, клялся, что нет ничего лучше знаменитой русской пехоты, и в этом я был с ним совершенно согласен. В то же время это зрелище снова пробудило во мне необоримое желание попасть в свой полк, но это были только грустные помыслы!
Милые Племянниковы выехали встречать нас в трех кибитках, и тогдашняя встреча запомнилась мне как один из самых радостных моментов, какие я пережил в кругу этой семьи. Я должен был сесть с фрау Племянниковой: она похвалила мой улучшившийся вид, которым, как она считала, я был всецело обязан послушному следованию диете. Брезонке тоже был весел, и мне показалось, что старшая дочь хозяина дома была к нему неравнодушна, хотя он уже ухаживал за мадам Батайль. Вокруг Покровского все тоже буйно зеленело, и я вздохнул свободнее, теперь не запертый весь день в четырех стенах. Обычно когда у девушек был урок, мы с капитаном Брезонке заходили за Пулевски, а потом вместе направлялись к инженер-географу Бондино, которого взял к себе брат господина Племянникова. Этот Бондино, большой ловкач, проводил время за изготовлением огромного глобуса из размоченного в воде картона.
От Пулевски мы узнали об ужасной участи остатков нашей доблестной армии на берегах Березины; эта новость произвела на нас потрясающее впечатление, хотя еще сообщения о начале отступления через разоренные местности в такую зиму не сулили ничего хорошего. Русская армия тоже должна была понести чудовищные потери, так как с начала кампании проводился уже третий рекрутский набор и дворяне должны были за каждого не предоставленного ими рекрута платить 1000 рублей серебром.
Примерно в это время вышел указ оренбургского губернатора, по которому всех находящихся в его губернии пленных поляков следовало собрать и немедленно доставить в Оренбург, откуда они должны были быть направлены на кавказскую линию, где найти применение по службе.17 К сожалению, этот указ затронул наших любимых товарищей Пулевски, Шолтерски (Scholterski)18, Хубе (Hube)19 и Щептицки (Sczeptitzki)20, также как и 21 солдата21, с которыми мы вынуждены были расстаться. Увидели ли они снова любимую родину, я не знаю!
В это же время большинству пленных было предложено записаться на колонизацию одной из азиатских губерний.22 Только это предложение не нашло отзыва: из бузулукских пленных вызвался только один пруссак-гусар. Он получил 30 рублей серебром, бесплатный проезд до места, а там дом, пятьдесят десятин (Dessatinen)23 земли, двух лошадей, корову и свинью. Жена ему тоже должна была быть предоставлена.
У моего покровителя Василия Ивановича во многих сотнях верст отсюда, в районе Уральска, на той стороне [реки] Урала, было поместье. Каждую весну он туда ездил, и так как сейчас он тоже туда собирался, я попросил взять меня с собой, что было ему очень приятно. Одним прекрасным утром мы выехали из Покровского в большой удобной кибитке, запряженной тремя лошадьми, с кучером и слугой. Так как все сумки и свободное пространство в кибитке были забиты продуктами, я сразу решил, что мы долго будем проезжать по глухим местам или бедным районам, что и подтвердилось. Немногие башкирские и казацкие деревни были совсем оставлены их обитателями, в это время они занимались в степи скотоводством и охотой.
Хотя мы ехали очень быстро, только через пять дней мы добрались до городка Уральска, после которого все время ночевали в кибитке, которую для этой цели останавливали и закрывали. Уральск вызвал у меня большой интерес тем, что в 1773 году ужасный Пугачев (Pugatscheff) впервые поднял здесь знамя восстания.24 Всего лишь простой казак, но одаренный значительными талантами, с помощью мужества и решимости он смог стать очень значительной персоной, а из маленькой кучки мятежников создать многотысячную армию, захватить Оренбургскую, Астраханскую, Саратовскую и Симбирскую губернии, и разрушить огнем и мечом места, где ему не подчинялись. Посланные против него генералы Суворов и Михельсон выдержали несколько кровавых битв с этой беспорядочной, но фанатичной толпой, которая в конце концов была рассеяна. Их вождь, который был заманен несколькими казаками в Уральск под тем предлогом, чтобы еще раз там поговорить с товарищами, а потом вместе бежать в Ногайские степи,25 был там ими схвачен и связанным передан русскому военачальнику. Суворов приказал посадить Пугачева вместе с 12-летним сыном в железную клетку и так через Саратов, Симбирск и Казань отправить в Москву, где за мятеж его ждала казнь. Городок, который тогда, так же как и река, назывался Яик, с того времени носит имя Уральск, чтобы истребить всякое воспоминание о казачьем бунте.
Уральск окружен стенами, в нем маленький гарнизон казаков, правда даже и не заслуживающий упоминания. Через Урал мы переправились на пароме и еще через 15 верст прибыли в Степное, одно из самых больших сел в Киргизских степях. Местность сразу после переправы через реку приняла совершенно другой вид: красивые ароматные степные травы часто уступали место огромным пространствам песка, которые иногда тянулись часами. Мелкий желтый песок засыпал любой след колеса или лошадиного копыта, так что я удивлялся, как мы не потеряли дороги.
В Степном у господина Племянникова жило около 300 крестьян, которые занимались коневодством, овцеводством и пчеловодством, а также ткачеством. По-видимому, жили они в благополучии, и я думаю, что их оброк вносил довольно большой вклад в довольство их хозяина, так как тамошний начальник много дней подряд приносил Василию Ивановичу значительные суммы, частью в банкнотах, частью монетой. Дом там был устроен очень просто. Деревянные стены комнат были гладко обтесаны, а швы, соединяющие бревна, были заткнуты мхом. Жара была очень сильной, и мы были не в состоянии хоть миг спокойно проспать на наших ложах без газовой занавески, так раздражали нас укусы огромного количества длинноногих комаров и их зудение. Днем мы меньше от них страдали, но все равно каждый укус оставлял волдырь.
Обстановка мне показалась несколько однообразной, хотя я развлекался охотой и рыболовством. Добрый Василий Иванович увидел, что я скучаю, и поэтому вызвал дворянина, живущего в глуши за много верст, чтобы тот составил мне компанию. Я никогда не забуду того особенного впечатления, которое он тогда на меня произвел. Сидор Алексеич Граченко (Sider Alexeitsch Gratschenko), 36 лет, около шести футов ростом, был лейтенантом в Ширванском гренадерском полку26, после турецкого похода 1810 года вышел в отставку и в большой бедности жил в своем маленьком имении, где три крестьянские семьи составляли все его богатство. Коротко остриженные волосы, смуглое лицо, очень маленькие глазки, плоский нос и большие оттопыренные уши, а также кафтан в белую и синюю полоску, который плотно облегал сухощавое туловище – все это делало его похожим на коренного калмыка. Он был так польщен этим предложением, что все время целовал руку Василию Ивановичу и с напряженным вниманием слушал все, что ему сообщали. Со мной он был так исключительно дружелюбен, что я его по-настоящему полюбил и он стал мне необходим. Шли ли мы гулять и я выказывал какое-нибудь желание, как Сидор Алексеич сразу бросался его выполнять: так, с середины глубокого озера он достал мне красивый водяной цветок, а в другой раз с вершины огромной ольхи – целое гнездо воронят. Когда мы играли в дурака (Durak), он всегда ухитрялся так подстроить, что я побеждал и свернутым носовым платком отсчитывал ему по большим рукам изрядное количество ударов. А когда мы охотились в высоких степных травах на редких бабочек, я не мог удержаться от смеха, видя как этот крупный человек носится со мной. Мы наверное были похожи на няню с ребенком.
От моего долговязого друга я узнал, что где-то в тринадцати верстах от нас находится киргизский табор со скотом. Это так разожгло мое любопытство, что я попросил господина Племянникова разрешить нам с Сидором отправиться туда. Господин Племянников с удовольствием удовлетворил мою просьбу, но объявил, что не отпустит нас одних, а сам примет участие в поездке. Уже на следующее утро кибитка с запасом продуктов, особенно чая и водки, стояла у дверей. Мы заняли свои места и пока путь шел по степи, в которой нельзя было различить и следа дороги, Сидор служил нам проводником. И он направлял нас так умело, что еще до обеда мы прибыли в окрестности большого соленого озера, на дальнем конце которого мы различили дюжину стоящих полукругом юрт и рядом с ними – стада скота. Подъехав поближе, мы остановились, вылезли из кибитки сами и помогли Василию Ивановичу. Каждый взял с собой бутылку водки, и так мы отправились к кочующему племени киргизов. Вокруг большого костра широким полукругом, скрестив ноги, сидело около 60 мужчин и женщин. Над костром висел огромный котел. Вся компания не обратила ни малейшего внимания на наше появление: две большие железные ложки на длинных ручках двигались по кругу слева направо, и каждый раз наполнялись из котла, над которым поднимался пар. Это было не что иное, как растопленное лошадиное сало. В это время несколько пожилых киргизов встали со своих мест и подошли к господину Племянникову. Пока они сидели, то казались мне высокими, теперь же, когда к их очень длинным туловищам прибавились короткие ноги, они стали коротышками. Из-под находящейся на макушке ермолки (Kalotte) у них свисала очень длинная коса, которая у женщин доставала до бедер. Наш подарок, водка, похоже, их очень обрадовал. Мы получили в ответ извлеченный из занавешенной войлоком хижины кожаный бурдюк с кобыльим молоком, которое является их основным напитком и называется кумыс (Kumys). Он пенится как шампанское, и имеет, особенно при добавлении сахара, приятный освежающий вкус. Рыба, конина, кукуруза и крупы составляют основу питания этих степных жителей. Недавно в России у киргизов и других кочевых народов, таких как калмыки, башкиры и т.д., ввели совершенно военную организацию, и прилежные инструкторы неотступно работают над тем, чтобы объединить этих диких всадников в регулярные эскадроны. В этом качестве они еще могут сослужить большую службу, так как из-за своей выносливости и неприхотливости они прекрасно подходят на роль легких соединений.
В благодарность за водку несколько киргизов оседлали своих маленьких лошадей употребляемыми у них казачьими седлами, несколько раз проскакали наперегонки, а потом воткнули в песок пику, в которую с такой точностью пускали с лошадей свои стрелы, что редко они пролетали мимо. Особенно ярко смотрелось, когда во время быстрой погони всадник разворачивался назад и выпускал стрелу в догоняющего соперника. Луки их были величиной почти в человеческий рост, а стрелы – около трех локтей. Был уже почти вечер, когда мы попрощались и, так как господин Племянников боялся, что мы потеряем дорогу, один из киргизов, который был отдельно награжден хорошим табаком, а потом еще и водкой, проскакал с нами значительный отрезок пути.
В Степном мы провели еще два дня, а потом настало время возвращаться домой, чего я ожидал со страстью, хотя прощание с добрым Сидором Алексеичем вызвало у меня в сердце настоящую боль. Наверное, ему прощание также далось нелегко, ведь под грубым кафтаном билось тонко чувствующее сердце. Мы прощались навсегда: он собирался снова поступить на службу, так как одиночество стало его страшить. Наверное, позже, как и многие другие, он нашел свою могилу на Кавказе.
Примечания
1. Шарль Сен-Дени (Saint-Denis), су-лейтенант французского 3-го конно-егерского полка, ранен и взят в плен 2/14 августа в сражении при Красном.
2. Винский Григорий Степанович (1752 - 1819) - переводчик, мемуарист, публицист. В 1770 году начал службу солдатом в Измайловском полку. В 1777 году оказался замешан в деле армейских офицеров о подделке документов и похищении казенных денег, лишен чинов и дворянства и сослан на поселение в Оренбургскую губернию. В 1806 году помилован, с 1808 проживал в Бузулуке.
3. Жорж Мэлтар (Mailhetard), су-лейтенант 9-го шеволежерского полка, ранен и взят в плен 4/16 августа во время фуражировки под Смоленском. Служивший в его эскадроне К. Циммерманн именно неумелым руководством командира объясняет свое пленение (Zimmermann Ch.C. Bis nach Sibirien. Hannover. 1863. S. 33).
4. Циммерманн также упоминает о заболевании Малтара, которого неправильно называет Малетаром (Malhetar) (прим. издателя).
5. Племянниковы – потомственные дворяне, в 1789 г. внесены в 6 часть Дворянской родословной книги по определению Уфимского дворянского собрания (Государственный архив Самарской области. Ф. 430. Оп. 1. Д. 396. Л. 45 об.) и в 6 часть Дворянской родословной книги по определению Оренбургского дворянского собрания. Состояли на воинской службе. Бузулукские землевладельцы. Были в родстве с Карамзиными и Стобеусами. Владели селом Племянниково (совр. Покровка Бузулукского района Оренбургской области), расположенном в 20 км к северу от Бузулука. Частично сохранилось здание деревянной церкви. Дворянская усадьба не сохранилась.
6. Одноименное село, в котором находится это поместье, также называют Племянниково (Plemjänikowa) (прим. издателя).
7. Якоб Габриэль фон Штобойс (Jakob Gabriel v. Stobäus) - урожденный пруссак, был возведен в дворянское звание, женился на вдове помещика. Жил в поместье Александровске (Alexandrowsk) у Бузулука, что послужило для Циммерманна поводом для неправильного упоминания о том, что «в соседнем селе, Александрове (Alexandrow), его дочери находились в пансионе, содержавшемся французским эмигрантом». Старания Штобойса спасли Циммерманна и других тяжелобольных пленных от смерти (прим. издателя).
Яков Мартынович Стобеус (ок. 1763 - 1825). В русском подданстве с 1775 г., с 1789 – штаб-лекарь. В 1791 г. переехал в Бузулук. С 1797 – уездный врач и коллежский асессор, с 1816 – надворный советник. Женился на вдове капитана Иглина Олимпиаде Ивановне, имевшей от первого брака дочерей Александру и Елизавету. Трое сыновей. Владел 15 душами крестьян мужского пола и 5000 десятинами земли в д. Родник (Иртек) Бузулукского уезда (РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Д. 6960. Л. 7-8).
8. Холодный рыбный суп с огурцами и капустой (прим. издателя).
9. Жан Арнфо (Arnefaut), су-лейтенант французского 21-го полка линейной пехоты, ранен и взят в плен 7/19 августа в сражении при Валутиной горе.
10. Пьер Брессонгэ (Bressongay), капитан французского 21-го полка линейной пехоты, ранен и взят в плен 7/19 августа в сражении при Валутиной горе.
11. Констан (Constant), капитан французского 21-го полка линейной пехоты, ранен 7/19 августа при Валутиной горе, 26 августа/7 сентября в Бородинском сражении, 19/31 октября на дороге под Вязьмой. Точно не был убит в сражении при Валутиной горе. Примечательно, что будучи еще лейтенантом, Констан был дважды ранен в 1809 во время Австрийской кампании в сражениях при Ратисбоне и Ваграме.
12. Сезар Шарль Этьен Гюден де ла Саблоньер (Gudin de la Sablonnière) (1768-1812), граф, дивизионный генерал. Смертельно ранен в сражении при Валутиной горе, скончался через три дня в Смоленске.
13. Николай Михайлович Карамзин (Nikolai Michailowitsch Karamsin) (1766-1826), беллетрист и историк. В 1803 назначен императорским историографом (прим. издателя).
Н.М. Карамзин весной 1813 г. находился в Нижнем Новгороде, где у него в это время умирал сын. Лишь в мае он совершил поездку в Симбирск. Так что скорее всего Рюппель встречался с его братьями Василием и Федором Михайловичами, которые совместно владели с. Преображенкой (Н.М. Карамзин. Письма к братьям. 1786-1826. Ульяновск. 2013. С. 155).
14. Андрей Гаврилович Жданов (Andrei Gawrilowitsch Ghdanoff) был братом жены Племянникова; обычно он жил в своем имении Жданове (Ghdanowa), в 25 верстах от Покровского. Циммерманн, который ошибочно называет его Иван Гаврилыч Штаннов, говорит, что у него было 7 деревень и около 10000 крепостных (прим. издателя).
Ждановы - потомственные дворяне. В 1789 году внесены в 6 часть Дворянской родословной книги по определению Оренбургского дворянского собрания (ГАСО. Ф. 430. Оп. 1. Д. 2042. Л. 25). Приобрели земли у дворянина Ляхова, основали село Троицкое (Жданово), которое располагается в 40 км к северу от современного Бузулука. Поместье Ждановых находилось в 2 км от села, в чистом поле. Там били родники, один из которых существует до сих пор.
15. Между Бузулуком и Бугульмой по тракту более 200 верст, между границами Бузулукского и Бугульминского уездов по тракту – около 100 верст.
16. Ширванский пехотный полк, еще в бытность мушкетерским, был выведен из Омской крепости в 1808 году.
17. По циркулярному предписанию Главнокомандующего в Санкт-Петербурге С.К. Вязмитинова от 22 октября/3 ноября 1812 г. было приказано отделять военнопленных поляков от других пленных и отправлять для службы на Кавказскую линию в Георгиевск. В циркуляре от 14/26 января 1813 г. речь шла об отправке поляков на укомплектование полков на Кавказской и Сибирской линиях, а 1½3 апреля было прямо предписано польских пленных из Оренбургской губернии отправить в Ишим Тобольской губернии (Бессонов. Указ. соч. С. 57, 61-62). Скорее всего именно об этом последнем распоряжении и упоминает Рюппель.
18. Леон Шолдорский (Szoldorski), капитан польского 15-го линейного полка, взят в плен 5/17 августа под Смоленском.
19. Ян Хубе (Hube), подпоручик польского 2-го линейного полка, тяжело ранен и взят в плен под Смоленском.
20. Станислав Шептицкий (Szeptycki), подпоручик польского 3-го линейного полка, взят в плен под Смоленском.
21. На 26 февраля 1813 г. в Оренбургской губернии числилось 450 пленных солдат польской нации (РГИА. Ф. 1409. Оп. 1. Д. 656. Ч. 1. Л. 230-231). Скорее всего, Рюппель говорит о польских солдатах, находящихся в Бузулукском уезде.
22. Ни в одном из предписаний центральных органов власти, касающихся пленных, не шла речь о «колонизации азиатских губерний». Имеется в виду уже упоминавшийся циркуляр от 14/26 января 1813 г., в котором, среди прочего, предлагалось пленным-земледельцам поселиться между немецкими колонистами Саратовской и Екатеринославской губерний (Бессонов. Указ. соч. С. 61).
23. 1 Десятина = 1,09252 га (прим. издателя).
24. Емельян Иванович Пугачев (Iemeljan Iwanoff Pugatscheff) (1726-1775) выдавал себя за умершего императора Петра III, используя свое внешнее сходство с ним, и хотел с помощью казацкого восстания «вернуть себе империю» (прим. издателя).
25. На север от Крымского полуострова (прим. издателя).
26. Ширванский полк никогда не был гренадерским. Возможно, имея в виду и указанный рост, Граченко служил в гренадерской роте Ширванского мушкетерского полка, как он назывался до 1811 года.
|
