Глава XII.
Окончание плена и возвращение через Крым на родину.
[192] Из всего изложенного выше можно видеть, что в качестве пленника за все время моего пребывания в Саратове я совершенно не был несчастным. Будучи принят с редкой предупредительностью в лучших домах представителей местной знати, как в самом Саратове, так и в его окрестностях; зарабатывая своим трудом столько, что у меня оставался еще порядочный излишек за покрытием всех нужд и потребностей, я был даже счастлив, если только можно быть счастливым, когда ты лишен драгоценной свободы. В самом деле, хотя губернатор, вследствие особого расположения ко мне лично, и уничтожил для меня те ограничения, которым продолжали подвергаться остальные пленные французские офицеры, хотя мне, благодаря этому, было позволено разъезжать и путешествовать без специальных разрешений и по всему пространству Саратовской губернии, я все же не мог не чувствовать цепи, удерживавшей меня в плену. И хотя стены моей темницы были раздвинуты на сотни миль в длину и в ширину, она все же продолжала оставаться темницей, и я не преставал [193] вздыхать о том желанном долгожданном дне, когда мне, наконец, разрешено будет вернуться в милую отчизну.
Моим сотоварищам по плену также удалось создать себе довольно сносные условия существования в Саратове. Они скоро завели знакомства с большинством дворянских семей в губернии; некоторым из них, отчасти благодаря этим знакомствам, удалось снискать для себя добавочные средства к существованию. Одни из них стали давать уроки французского языка, другие брались за преподавание математики, фехтования, рисования и т.п.
Многие из них последовали моему примеру и сняли для себя на свой, конечно, счет отдельные квартиры в городе; но в известные дни недели, а по воскресеньям – регулярно – все мы собирались по-прежнему в нашей общей казарме, чтобы свободно побеседовать в тесно кругу. Там мы делились друг с другом новостями, которые каждому удавалось разузнать. В продолжение всего лета 1813 года с сильной тоскою следили мы за различными фазами военной кампании, которая открылась при таких зловещих предзнаменованиях, как отложение Пруссии, восстания против Франции всей остальной германии. Сперва нами овладело почти полное отчаяние; но вслед затем победы при Люцене*) и др. местах снова на время возродили наши упавшие было надежды, и мы снова преисполнились веры, что счастливая фортуна в конце концов возвратится к французскому императору.
[194] Конгресс в Праге и прекращение на время его враждебных действий еще лишний раз дали нам повод надеяться на окончание войны, на наступление мира и на близкое возвращение к родным очагам. Но вслед затем последовало крушение этого конгресса и присоединение Австрии к могущественной европейской коалиции, и мы снова были повергнуты в бездну новых беспокойств. В течение бесконечно долгого времени пришлось нам испытывать эти постоянные колебания и переходы от опасений к надеждам и от радости к печали. Затем, с наступлением зимы, известия, доходившие до нас, стали принимать еще более мрачный характер. Катастрофа под Лейпцигом и последовавшее вслед за ней вторжение союзников во Францию надолго повергли всех нас в самое подавленное настроение.
Русские же торжествовали; с каким-то злорадным торжеством принимались обыкновенно они выкладывать перед нами все сведения об успехах русских войск, которые они старались еще более преувеличить в своих рассказах. Я был принужден в ту пору прекратить посещения нескольких домов, чтобы избавить себя от необходимости выслушивать обидные выходки, которые не стеснялись высказывать в моем присутствии по адресу Франции и ее императора. Только одна особа не изменила благородству своего характера, подмеченному мной в ней еще с первых же дней знакомства. а именно графиня К…; она не только никогда не позволяла себе сделать в моем присутствии ни малейшего язвительного намека против моей родины и ее несчастного вождя, но неоднократно она удерживала от этого рода сарказмов и других. [195]
В течение долгого времени продолжали мы переживать тревожные сомнения; долго еще считали баснями все сухи об успехах русских во Франции, о взятии ими Парижа, о падении Наполеона… Но все-таки настал момент, когда пришлось положить конец всяким сомнениям. Однажды всех нас пригласили явиться к губернатору, предваряя, что он намерен сообщить нам важные сведения. Когда мы все собрались туда, он дал нам прочесть сообщение о капитуляции Парижа, скрепленное подписями маршалов Мортье и Мармона *); бюллетень, возвещавший о вступлении в Париж императора Александра I и прусского короля, прокламацию французского сената о низложении Наполеона и о призвании Бурбонов на трон Франции и, наконец, приказ, обнародованный Александром I, возвращавший свободу всем пленным французам, пребывавшим в России.
*) Огюст Мармон, герцог Рагузский. Маршал и сподвижник Наполеона, участвовавший во всех его походах. После сдачи Парижа он перешел на сторону Бурбонов.
Прим. перев.
Это последнее известие до того наполнило всех нас радостью, что мы на мгновение совершенно забыли о том, какой удар нашей национальной гордости наносят два первых известия. Падение Наполеона произвело на всех нас чрезвычайно тягостное впечатление, которое останется совершенно непонятным для тех, кому не довелось служить под знаменами этого великого полководца. Что же касается возвращения Бурбонов, то это событие нас очень мало трогало; мы не чувствовали по отношению к ним ни особого расположения, ни особой ненависти; мы даже не знали толком [196] имени того из них, которому предстояло теперь взойти на трон своих предков. Что нам наиболее показалось хорошим в факте их реставрации, так это то, что Франция сохраняла свое единство и нераздельность, тогда как мы могли опасаться, что ее ожидает печальная участь Польши.
Губернатор упросил меня остаться обедать, желая, как он говорил мне, отпраздновать вместе со мной в кругу своей семьи мой выход из плена. Графиня К. была любезна по своему обыкновению.
- Я не знаю, - обратилась она к своему супругу, - что за идея взбрела в голову устраивать праздник по поводу события, которое должно повлечь за собою тягостную для нас потерю, так как нам неожиданно предстоит расстаться с другом и врачом, которому мы так всецело доверяли.
- Это верно, - возразил ее муж, - но если доктор действительно наш друг, как ты говоришь, то, быть может, мы и не потеряем его. Он не может, я полагаю, жаловаться на свое пребывание среди нас, пока был пленным; теперь же, когда он свободен, мы сможем предложить ему такие преимущества, которые могут заставить его решиться остаться среди нас навсегда.
- Генерал, - возразил я, обращаясь к губернатору, - я полагаю. что вы желали только ответить в том же самом чрезвычайно лестном тоне комплимента, с которым обратилась ко мне графиня; но если бы даже вы говорили это серьезно, я спешу со своей стороны заверить вас. что я навсегда сохраню глубокое чувство признательности за все щедроты, какими вы осыпали меня во [197] все время моего пребывания здесь. Что же касается до моего постоянного обоснования здесь. Что же касается до моего постоянного обоснования в России, то я считаю его совершенно невозможным; никогда я не испытывал столь сильного желания вернуться во Францию: если я не удовлетворю этого желания, мне все равно не избежать тягостных приступов тоски по родине, и эта болезнь будет смертельной для меня.
- Очень жаль, так как я говорил об этом вполне серьезно. Я могу вам предложить место главного врача в Саратовской губернии с тысячью рублей казенного содержания, не считая, конечно, ваших расходов по разъездам; затем я намерен закрепить за вами пятьсот рублей жалованья в качестве моего домашнего врача, опять-таки не считая платы за экстраординарные визиты во время болезни. Ваша клиентура также должна будет значительно увеличиться, так что без преувеличений можно сказать, что вашему положению здесь позавидует любой из лучших докторов Москвы или С.-Петербурга.
- Я отдаю себе полный отчет, как велики и действительны те преимущества, что вы мне предлагаете, но будь они в десятки, даже в сотни раз больше, я все-таки не в состоянии их принять.
- Я не настаиваю, - ответил губернатор, - вы, быть может, подумаете над всем этим, и если случится, что вы решитесь принять мои предложения, я всегда буду готов осуществить их.
Мои размышления были уж давно закончены, так как еще задолго до этого разговора, путем различных намеков меня старались подготовить к предложению губернатора. Г. де-Марцилли во время его пребывания в Саратове также было поручено переговорить со мной по этому поводу, и я [198] тогда еще спросил его, как он сам думает на счет этого.
«Это вопрос довольно важный и сложный, - ответил он мне тогда, - но разрешить его в состоянии лишь вы сами, всесторонне его, обсудив и взвесив все за и против. Особенно важным я считаю в данном случае предварительно познакомиться с народом, среди которого вы предполагаете жить. Я готов вам помочь своими знаниями и своею опытностью; ваши собственные наблюдения довершат остальное, и вы убедитесь тогда сами, сможете ли вы или нет поселиться среди народа, столь отличного во многих отношениях от нашего».
Тогда-то именно г. де-Марцилли посвятил меня во многие детали нравов и образа жизни русских, изложение коих я дал в предыдущих главах этой книги.
К концу лета 1813 года он вернулся в Крым, климат которого лучше подходил для его здоровья, чем саратовский. Но, благодаря его содействию, я мог тогда и самостоятельно уже продолжать наблюдения, которые мы первоначально производили совместно. Благодаря всему этому, уже задолго до разговора с губернатором мое решение было непоколебимо установлено. Жить в России даже в чертогах посреди роскоши было бы для меня тягостным наказанием, и я предпочел бы ему поселиться во Франции где-либо в жалкой лачуге, если бы даже я был принужден снискивать там себе пропитание в поте лица.
Я не переставал переписываться с г. де-Марцилли и после его отъезда в Крым. На следующий же день после того, когда нам сообщили радостную весть об окончании нашего плена, я [199] получил от него письмо, в котором он подробно и обстоятельно сообщал о последних событиях во Франции. Для него самого возвращение к власти Бурбонов было равнозначаще с наступлением для Франции новой счастливой эры процветания. Сам он после двадцати пяти лет ссылки желал теперь вернуться во Францию, чтобы там умереть. То же самое советовал он сделать и мне.
«Я вас буду поджидать здесь, - писал он в своем письме, - а затем мы вместе сядем на корабль, который герцог Ришелье нанял в Одессе, чтобы доставить на родину всех французов, находящихся в России».
Он подробно сообщал мне затем, каким путем мне удобнее всего добраться из Саратова до Гурзуфа в Крыму, где мне предстояло соединиться с ним, а оттуда мы вместе должны были отправиться в Одессу, чтобы ехать на родину. Этот путь был гораздо длиннее пути сухопутного, но он оказался гораздо менее трудным и в тысячу раз более приятным.
Переплыть Эвксинское море *), Босфор, Эгейское море, увидеть собственными глазами Константинополь, Грецию, Сицилию, Италию и причалить, наконец, в Марсели – разве это не лучше, чем пересекать бесконечные степи по России и Польше, а затем Пруссию и Германию, где повсюду нам пришлось бы наталкиваться на печальные воспоминания?
*) Так в древности называлось у греков наше Черное море.
Одновременно со мной и губернатор получил письмо от г. де-Марцилли, в котором тот посвящал [200] его в свои планы и высказывал надежду увидеть меня скоро в Крыму. Губернатор спросил меня еще раз, обдумал ли я его предложения. Понятно и без пояснений, каков был мой ответ ему. Видя, что я окончательно решился покинуть Россию, он распорядился выдать мне паспорт, чтобы избежать всевозможных недоразумений во время путешествия; так как мой маршрут был совершенно иной, чем у остальных пленных, то мне понадобилось запастись и специальным разрешением на него. Я позаботился взять также проходное свидетельство и для своего секретаря г. Рансея, и 1-го июля 1814 года мы, наконец, покинули Саратов, крепко пожав на прощание руку остальным нашим товарищам, условившись встретиться с ними уже во Франции. Я снял небольшое судно, на котором мы спустились вниз по Волге до самой Сарепты. В различных пунктах, где нам приходилось выходить на берег, мы встречали французских солдат, принадлежавших к нашей партии пленных. Все они радостно готовились к возвращению на родину. Положение их там было гораздо хуже нашего, так как они не получали никакого содержания, если не считать райка, полагавшегося русским солдатам. Но, однако, большинство из них нашло себе кое-какой заработок своим мастерством. У немецких колонистов, живших в довольно большом количестве в Сарепте и ее окрестностях, они нашли самый радушный прием. Некоторым из них, благодаря прилежанию и умению, удалось даже сделать кое-какие сбережения, которые должны были оказать им большую помощь во время предстоявшего длинного пути на родину.
В Сарепте мы пересели в экипаж, который [201] должен был доставить нас к берегам Дона, отстоящим всего в 24 верстах от этого города.
Нам пришлось проехать по местности, заселенной донскими казаками, и на следующий же день после нашего отъезда из Сарепты мы прибыли в деревушку, расположенную на левом берегу Дона. Здесь снова пришлось пересесть на судно, которое должно было доставить нас до Таганрога. В этом порту оказалось бесчисленное множество мелких судов, которые одни только могут плавать по Азовскому морю, не достаточно глубокому для настоящих морских кораблей. На одном из этих суденышек, нанятом нами, после двухдневного пути мы прошли Циммерийский Босфор**). Здесь мы зашли в порт Еникале, крепость которого доминирует над всем проливом. Я воспользовался этой остановкой, чтобы побывать в Керчи, древней Пантикапее, столице Понтийского царства. Город этот в настоящее время не представляет из себя ничего замечательного за исключением лишь своего музея, богатого собранием разного рода греческих древностей, находимых в Тавриде. В окрестностях Керчи видно значительное возвышение известное под именем Алтын-Або, которое народная молва называет могилой царя Митридата.
Переправившись через пролив, мы направились на запад вдоль берегов Крыма. Нет ничего более великолепного, чем те картины, что сменялись теперь перед моими глазами во все время этого путешествия. Разнообразные и внушительные горные цепи, образующие громадные известковые массивы, перемешанные местами с мрамором, [202] яшмой и песчаником, возвышались иногда в форме отвесных площадей, сжимавших друг друга, как трубки органа. Там гора выпячивается вперед и выдается в море в форме мыса; в другом месте они вдруг как бы размыкаются, чтобы дать проход морскому течению; еще дальше этот проход расширяется и образует залив, берега которого покрыты богатейшей растительностью; города, деревушки и сельские строения рассеяны повсюду вдоль берега на довольно близком расстоянии друг от друга.
Наконец мы пристали к Гурзуфу, и я тотчас же поспешил обняться со своим другом де-Марцилли, который поджидал меня с нетерпением, так как судно, которое должно было доставить нас во Францию, не могло уже более откладывать своего отплытия, а нам предстояло ведь еще совершить довольно длинный переезд, чтобы вступить на его палубу. Мы имели в своем распоряжении лишь столько времени, чтобы спешно закончить свои приготовления к отъезду.
Я не мог налюбоваться на окрестности Гурзуфа. Казалось, что ты находишься среди прекраснейших местностей в наших южных провинциях, а вовсе не в России. Богатая и даже роскошная растительность повсюду покрывала землю; виноградники, оливковые рощи, гранаты, апельсины и лимоны наполняли воздух своими прекрасными благоуханиями и радовали взор своей разнохарактерной листвой. Трудно даже передать, каким заманчивым казалось это зрелище в особенности для меня, чьи глаза уже в течение двух с лишком лет привыкли только к печальному однообразию степей и берегов Волги.
В Гурзуфе находится замок губернатора [203] Тавриды. В течение долгого времени в нем жил герцог Ришелье, оставивший после себя такие прекрасные воспоминания у жителей этой страны.
Другим зрелищем, еще более привлекавшим здесь мой взор, чем эта чудная природа, было то, что я не встречал более крепостных. Правда и здесь одни только дворяне могли владеть землями, но крестьяне обрабатывают эти земли на положении фермеров, уплачивая лишь аренду, которая позволяет им сносно жить и быть весьма гостеприимными.
Три дня спустя после нашего приезда в Гурзуф, мы направились в Севастополь, пробираясь туда вдоль побережья. Всю дорогу я не переставал удивляться чисто сказочным и разнообразным видам, то и дело открывавшимся перед моими глазами, и не прекращал твердить г. де-Марцилли. что он будет сожалеть, покинув эту прекрасную страну.
«Я действительно сожалел бы о ней, - возразил он мне, - если бы она не была в настоящее русской провинцией. Но стоит мне подумать о несчастьях, посыпавшихся на нее еще со времен Екатерины II, присоединившей Крым к России, стоит припомнить о семидесяти пяти тысячах ее подданных, переселенных в соседние степи и в устья реки Дона, из которых почти никто не выжил из-за холода, голода и тоски по родине, когда я обращаю внимание на внутреннюю часть этого полуострова, когда-то столь плодородную, а теперь обратившуюся в бесплодную и необитаемую пустыню, когда, наконец, я помыслю, что достаточно какого-нибудь каприза самовластного сановника, чтобы в одно мгновение изменить все условия существования здешних жителей, посреди которых [204] я успел привыкнуть жить, после того как Ришелье дал им понять, как много добра может принести мудрая и отеческая заботливость власти, после всего этого я чувствую, что без особого сожаления покину эту страну, с которой меня главным образом связывало присутствие в ней человека, который сумел стать для нее некоторого рода провидением».
Проехав через долину, известную под именем Байдарской, мы прибыли в Инкерман, или «город Каверн», подразумевая под последними гору, сплошь усеянную гротами, которые, как думают, были в ней вырыты еще в IV веке арианами, убегавшими от преследований византийских императоров.
Наконец к вечеру того же дня мы прибыли в Севастополь, основанный русскими в 1786 г. на месте татарской деревушки Ахтиар.
«Этот город, - сказал мне наутро г. де-Марцилли в то время, как мы проходили по нему, - являлся для русских главнейшей целью при завладении Крымским полуостровом. Взгляните на эту гавань, на этот обширный рейд, на ряд казарм, арсеналов и укреплений, выросших из земли со всех сторон, точно по мановению волшебного жезла. Это настоящее гнездо двуглавого орла, откуда именно в одно прекрасное утро будут отправлены и армия, и флот на штурм Константинопольских укреплений и на захват оттоманских владений, как на свою верную добычу».
- Слава Богу, - отвечал я ему, смеясь, - что ваши предсказания не осуществляются в данный момент, [205] и я надеюсь, что они и вообще никогда не осуществятся. Гарантией этого я считаю всеобщий мир, только что заключенный между всеми могущественными державами, и мудрый, умеренный и в высшей степени честный характер императора Александра I, проявленный им во время последних событий.
- Не верьте этому, - возразил г. де-Марцилли, - и не потому, что я хотел бы поколебать вашу веру в доброту Александра I, я готов признать за ним все лучшие качества, какие только возможны, но и при всем этом возможно ли полагать, если трезво смотреть на вещи, что ему удастся выполнить все свои благие пожелания? Война 1812 года, угрожавшая существованию его империи, низвергла его противника, которого он больше всего опасался, а его самого поставила во главе концерта европейских держав. Его влияние возросло во всей Европе; все твердят о его умеренности, так как при разделе владений великой империи, разрушенной только что им самим, он удовлетворился Царством Польским. Но ведь это явилось лишь осуществлением одного из требований, завещанных еще Петром I; что же касается остальных пунктов этого политического завещания, то будьте уверены, если не сам Александра I, то один из его преемников постарается их осуществить, так как эта идея становится достоянием всякого, всходящего на древний трон русских царей; и она будет осуществлена, какой бы то ни было ценой, если только народы Востока не откажутся от своего соперничества, не забудут своей вековой ненависти, чтобы объединить свои силы против общего их врага. [206]
В этот момент, когда я пишу эти строки, прошло уже сорок с лишним лето со дня этого разговора во время нашей прогулки по улицам Севастополя. Я никогда не забывал этих слов и воспроизвожу их здесь, как последний аккорд этой книги, на следующий день после падения Севастополя, взятого усилиями французской и английской армий, объединившихся друг с другом, дабы воспротивиться осуществлению одного из важнейших пунктов завещания Петра I, завладения Константинополем. ----------
Так как коммерческие суда не заходили на Севастопольский рейд, мы сели на служебное судно военного флота, и оно быстро доставило нас в Одессу. С удивлением взирал я на этот город, так сказочно разросшийся и обязанный своему процветанию усилиям герцога Ришелье. Я посетил там главнейшие церкви, адмиралтейство, таможню, биржу, театр, основанную самим Ришелье гимназию, вверенную руководству аббата Николли, того самого, который позднее взял на себя обязанности ректора Академии в Париже. Эта гимназия в 1818 году была переименована в Ришельевский лицей. В течение трех дней я без устали осматривал этот город и повсюду наталкивался в нем на вещи, достойные удивления. Я чувствовал гордость и был прямо счастлив при мысли, что самое прекрасное, самое примечательное и самое полезное. что мне довелось увидеть в России, - есть дело рук француза. [207]
10 августа 1814 года, два года и два месяца спустя после моего прибытия в Россию, мы сели, наконец, на генуэзский корабль. А 25-го числа того же месяца без особых приключений причалили к пристани города Марселя.
FINE. Примечания *) Город в Прусской провинции Саксонии. Во время этого сражения Наполеон принудил к отступлению Витгенштейна, командующего союзными войсками русских и пруссаков.
**) Так в древности назывался нынешний Керченский пролив. |
