Глава XI.
Влияние крепостного права на крестьян и помещиков.
[173] Русский крепостной сплошь и рядом бесчувственен, безропотен, лишен всякого человеческого духовного обличия и уподобляется скотине. Но когда гнет, жертвой которого он является, поднимает в его душе бурю, его месть не знает ни жалости, ни пределов; истязуемый раб, он в свою очередь находит какое-то наслаждение в крови и слезах. Ежегодно случаются факты подобного рода на русской территории, но их обыкновенно стараются окутать непроницаемой тайной или же, по крайней мере, проходя мимо зловещих мест, стараются не узнавать их.
Русский крестьянин известен своею кротостью и своим бесконечным терпением, но зато, когда он доведен до крайности, его кротость перерождается в ярость, а терпение – в неудержимый гнев: человек как бы исчезает в нем в эти минуты, уступая место лютому зверю.
Посмотрим, однако, как влияет крепостное право на самих господ. [174]
Как только наследник какого-либо богатого русского вельможи появляется на божий свет, его тотчас же вручают кормилице и няне, взятым из числа крепостных; обе они, чтобы привязать к себе ребенка и расположить в свою пользу его родителей, начинают друг с другом спорить о том, кто из них лучше понимает желания и капризы питомца. И им обыкновенно ничего не стоит стать необходимыми людьми в доме. С той поры, как малютка начинает произносить первые слова, когда только еще начинает формироваться его сознание, они не перестают ему беспрестанно твердить на все лады одно и то же:
«Все эти дома, богатства и люди – все принадлежит тебе».
А позднее? Ребенок начинает сам командовать, превращаясь в маленького деспота; он заранее уверен в повиновении, так как обращается со своим приказанием к рабу. И если ему случайно приходится натолкнуться на какое-либо противодействие, он тотчас приходит в ярость, поднимает крик, и ему в конце концов должны уступать. Если он сам провинился, на крик прибегают родители, бранят, а порой тут же и бьют слуг. А в следующий раз ребенок уже сознательно прибегает к этому средству и лжет, чтобы отомстить тем, из-за кого он не в духе. И вот так постепенно слагается его нравственный облик из столкновений злости с одной стороны и низости с другой.
В возрасте 6 или 7 лет к нему в наставники берут учителя-иностранца, чтобы образовать ум и сердце ребенка. С этим наставником чаще всего обращаются как с наймитом или, [175] если угодно, как с привилегированным слугой дома. Насмехаются за спиной над его действительными или воображаемыми странностями, с ненавистью или презрением говорят о той нации или государстве, к которым он принадлежит. Этот недостаток уважения является самым мучительным для иностранца; в то же время он служит вернейшим средством парализовать его усердие в порученном ему деле. Впрочем, как бы ни была велика его бдительность и осведомление, он не в силах уберечь своего питомца от влияния плохих и, быть может, даже опасных примеров, окружающих того повсюду, как со стороны самих родителей, так и со стороны угодливых молодых крепостных.
Про русского дворянского ребенка, как, впрочем, и про всю русскую нацию в целом, можно сказать, что это – плод, сгнивший еще раньше, чем он успел созреть. А достигнув критического возраста пробуждения страстей, может ли русский юноша избегнуть опасностей, угрожающих его нравственности, его здоровью, залогу его будущих успехов в жизни?
Нет особой необходимости пояснять сказанное, так как и без того всякий поймет, что послушание, поспешная покорность и даже предупредительность рабов обоего пола, его окружающих, поспешит довершить работу разрушения.
Воспитание молодых девушек в дворянской семье поставлено значительно более основательно и заботливо, чем воспитание юношества. Благодаря этому, женщины в России в общем гораздо более образованы, чем мужчины; они отличаются [176] кроме того своим великодушием и состраданием к несчастью ближнего; их сердце доступно кротким эмоциям и жалости; мне, впрочем, уже приходилось выше указывать на трогательные и деликатные доказательства этого, проявленные ими по отношению к французским пленным. И, однако, поверят ли, что те же самые особы, одаренные и от природы и в силу полученного ими воспитания такой тонкой чувствительностью, эти особы бесстрастно и даже индифферентно смотрят на наказания, налагаемые на крепостных. По этому поводу я хочу воспроизвести здесь заметки г. де-Марцилли, составленные им в форме диалога почти тотчас же после разговора, при котором ему пришлось присутствовать. Заметки эти, надеюсь, внесут некоторое разнообразие в мое изложение этой безрадостной темы, и хотя они не прибавят к изображаемой картине веселости, то зато и не сгустят теней. Действие происходит в Москве между м-м Нериковой, м-м Литовской, ее золовкой, и княгиней Г.
- Я находился, - говорит г. де-Марцилли, - в маленьком салоне генеральши Нериковой и был занят перепиской одного стихотворного произведения для г-жи Литовской, ее золовки, которая присутствовала тут же, как вдруг прибыла княгиня Г.
После первых обычных приветствий г-жа Нерикова, оглядывая княгиню, воскликнула: «Ваша шляпа божественна!»
Г-жа Литовская. Она восхитительно к вам идет; я не видела вас такой соблазнительной.
Княгиня Г. Она сшита в С.-Петербурге [177] по последней модели, только что прибывшей из Парижа… но что я слышу? Что за ужасные крики!
Г-жа Нерикова. Ничего особенного. Это кричит бездельник-повар, которого наказывают. Вот уж два дня не может доглядеть за жарким.
Княгиня Г. прежде чем отправиться сюда, я распорядилась всыпать пятьдесят ударов одной из своих горничных, которая испортила пятном мое платье.
Г-жа Литовская. На этих днях я хохотала как сумасшедшая. Мой муж велел отхлестать одну из кухонных девок. А она, поднимаясь со скамьи и поправляя платок, повязанный вокруг ее головы, выпалила тем, кто ее сек: «Гадины вы… образины, поглядите, как вы меня изукрасили!».
Княгиня Г. Вы, конечно, видели эту прелестную пятнадцатилетнюю немку: вообразите! несколько дней тому назад я была вынуждена приказать ее высечь построже, а затем еще велела остричь ее наголо, как новобранца.
Крики, доносившиеся из глубины двора во все время этого разговора, вдруг еще более усилились и прервали оживленную беседу светских дам.
Г-жа Нерикова позвонила и приказала появившемуся на ее зов слуге распорядиться, чтобы повара увели для окончания наказания на задний двор, прибавив, чтобы с ним не церемонились там и проучили еще и за то, что он орет, точно с него сдирают кожу. Прерванный разговор затем принял свое прежнее течение. [178]
Г-жа Литовская. Княгиня, возвращаясь к вашей маленькой немке, чье лицо вы сами нашли обворожительным, скажите, как вы решились срезать у нее светлые волосы, которыми я так восторгалась. Бить – это в порядке вещей; но брить волосы у девушки в пятнадцать лет – это бесчеловечно!
Княгиня Г. Вы правы. Эта девушка так огорчилась потере волос, что соглашалась даже вторично подвергнуться только что перенесенному ею телесному наказанию, чем лишиться своей шевелюры. Удивительно, где только не гнездится кокетство.
Г-жа Нерикова. Надо, однако, признать, что нет ничего более глупого, как осуждать самое себя на этого рода экзекуции. Чтобы освободить себя от этой неприятной обязанности, я предоставила Ивану Ивановичу (так звали ее управляющего) полную свободу действий в отношении мужской прислуги и мадам Шнейдер – в отношении женщин и девушек; и они оба выполняют эту миссию превосходно.
Г-жа Литковская. Но, дорогая моя, эта мера может повести к жалобам.
Г-жа Нерикова. Ну, если бы пришлось выслушивать все жалобы подобного рода, то им бы не было и конца. Я раз и навсегда запретила своим людям под страхом самых суровых наказаний являться ко мне с жалобами на тех, кто пользуется моим доверием.
Княгиня Г. Вы поступили очень разумно. Я очень хочу применить то же самое к м-м де-Валькур, [179] гувернантке моих деток; она пользуется влиянием, как следствием моего расположения к ней, готова, кажется, доконать меня своими бесконечными жалобами и просьбами о прощении.
Г-жа Литовская. И вы все это терпите, княгиня?
Княгиня Г. Что ж поделаешь? приходится быть немного снисходительной к особе, которая не имеет ни малейшего представления об обычаях нашей страны или о положении наших слуг. Я не перестаю ей твердить: «Дорогая моя, вы сами сделаетесь такой же, если подольше останетесь в России. Для вас остальные французы такие же самые человеческие существа, как и вы, и вы можете повсюду иметь среди них друзей и братьев. Но для нас раб ведь перестает быть человеком». Их знаменитый Мирабо имел полное право сказать, что из русского можно выковать при желании какую угодно форму, но только при помощи духа, или как выразил то же самое их знаменитый Монтескье, сказавший, что надо спустить шкуру с русского, чтобы заставить его расшевелиться. Понятно, что это было сказано о крепостных…»
Разговор в этом месте был прерван появлением м-м Шнейдер, которая пришла заявить г-же Нериковой, что из ее комода пропал клубок ниток, и что украсть его мог только кто-либо из домашней прислуги.
- Как некстати вы прервали наш разговор, - заметила ей в ответ на это хозяйка дома с нескрываемой горечью в голосе. – Я ведь вам сказала раз и навсегда: советуйтесь с моим управляющим [180] о том, какими мерами можно предупредить или прекратить малейший беспорядок по хозяйству. Позаботились ли вы о том, чтобы разыскать виновника кражи, на которую вы жалуетесь? И смотрите, чтобы не было оказано никакой пощады.
Г-жа Литовская. Кстати, княгиня, вы слышали про последнюю новость?
Княгиня Г. Что такое?
Г-жа Литовская. Граф Д… вчера отправился в С.-Петербург; говорят, что он собирается хлопотать о разводе, чтобы вслед затем жениться на княгине Ф…, которая, конечно, далеко не стоит графини.
В тон такого легкого злословия разговор продолжался и дальше, но я был прямо не в состоянии больше слушать его и поспешил удалиться. Но быть может читателю будет интересно узнать, чем кончилась история с клубком ниток; вот она.
М-м Шнейдер и управляющий приказали высечь всех женщин и девушек, служивших в доме. Вышивальщицы, горничные, прачки – все были подвергнуты порке, в надежде этим способом заставить признаться или указать на виновников воровства.
Что за жестокое, сколько и бесполезное наказание! А спустя несколько дней м-м Шнейдер сама нашла свой клубок, который она же нечаянно переложила в шифоньерку. [181] Князь З… влюбился в одну из наиболее прелестных крепостных девушек своих поместий. Как исключение, чрезвычайно редкое в России, но, тем не менее, лестное для князя – он вступил в ней в законный брак и совершил все положенные по этому случаю церковные обрядности.
Марфа, неожиданно ставшая из простой пастушки княгиней, оказалась вполне достойной доверия и уважения своего прежнего властелина; а тот в свою очередь не переставал высказывать радость по поводу того, что решился ради нее пожертвовать более блестящими партиями. Прекрасная мать, нежная и верная супруга, она сохранила под своим внешним покровом богатства и роскоши самые существенные и самые достойные любви качества, а также душу, которая совершенно не поддавалась разлагающему влиянию окружавшей ее атмосферы.
После смерти своего мужа, княгиня З., женщина еще цветущего возраста, очутилась вдруг во главе 3 тысяч крестьян и стала обладательницей более 100 тысяч годового дохода. Она первым долгом своим сочла позаботиться об участи виновников ее собственной жизни, своих родителях, которые были отпущены на волю еще при выходе ее замуж за князя; но я никак не мог понять, почему она даже не подумала о том, чтобы даровать эту же самую милость своим родным братьям и сестрам и другим близким родственникам, которые продолжали нести барщину в одном из доставшихся ей поместий. И в то же время у нее сохранилось к ним самое живое чувство; она приказывала им приходить к ней в замок; там, [182] уединившись с ними в глубину своих апартаментов, она вся отдавалась порывам своих родственных чувств, вызываемых их присутствием, и отсылала их от себя буквально осыпанными разного рода подарками, которые одни могли бы служить трогательным доказательством ее нежности к ним. Но, кажется, ни ей самой, ни тем более им – никогда не приходила в голову мысль, что самым драгоценным подарком было бы предоставление им свободы.
Часто также, как бы вспоминая. что ее дворовые близки ей по происхождению, она начинала обращаться с ними в несколько фамильярном тоне; и это свидетельствовало. что богатство и высокое достоинство, на которое она была вознесена своим замужеством, не заставили ее забыть своего прежнего положения. И в то же время, хотя она так легко забывала роль гранд-дамы, чтобы затем вернуться к привычкам и наклонностям своего детства, тем не менее, она не переставала наказывать с исключительной суровостью своих слуг, тех самых слуг, с которыми она, быть может, за минуту перед тем обращалась благосклонно и даже фамильярно.
Высказав ей однажды свое удивление по этому поводу, а именно, что, будучи одаренной таким добрым и отзывчивым сердцем, как может она подвергать своих людей таким тяжелым телесным наказаниям и при том за проступки, самое большее достойные легкого упрека, я услышал в ответ от нее следующее:
- Вы совершенно не знаете нашего черного (так называют русские крепостных) народа; он [183] лентяй, вор, неблагодарен. Покойный князь, мой дорогой супруг, повторял мне часто вот эти слова, которые навеки врезались в мою память: «Только суровостью можно заставить крепостных повиноваться, и надо постоянно напоминать о той огромной пропасти, которая отделяет нас от них. Только налагая на них наказания, можно удержать их от возмущений и помешать перерезать нам горло и занять наше место». Если вам угодно иметь доказательства, которые бы подтверждали сказанное, взгляните на меня самое: я не урожденная… не получила даже никакого воспитания и образования (она действительно не умела ни читать, ни писать); и вот я сама управляю своими тремя или даже четырьмя тысячами крепостных так, что не даю им даже пошевельнуться».
Однажды, вследствие ли собственной неловкости или по непредусмотрительности, я заметил ей, что поля во Франции обрабатывают лучше, чем в России. На следующий же день княгиня отправилась сама по полям, прилегавшим к ее замку, и усердно раздавала палочные удары тем из крестьян, кто имел несчастье попасться ей на пути, рекомендуя им быть на будущее время трудолюбивее. А возвратившись со своей прогулки, она была вполне удовлетворена сознанием, что доказала своим крестьянам, как следует поддерживать культуру полей. С тех пор мне больше, конечно, никогда не приходило в голову заводить разговор об агрокультуре в России, и я, напротив, не переставал теперь повторять при всяком удобном случае? что русские крепостные работают вполне прекрасно, насколько это в их силах. [184]
Злосчастная моя судьба привела меня однажды по соседству с конюшней, где обыкновенно выполняются экзекуции крепостных, провинившихся или даже только подозреваемых в каком-либо домашнем проступке.
«Отпустите меня, - выкрикивала молодая девушка, - я больна, и вы не имеете права бить меня в таком положении».
- Я беременна, - говорила другая женщина, - и если станете меня сечь, то лишите жизни ребенка, которого я ношу под своим сердцем.
«Я здесь для того, чтобы вас сечь, а не для того, чтобы выслушивать ваши возражения, - отвечал им суровый экзекутор громовым голосом. – Если бы всех их слушать, все они были бы больны, либо брюхаты. Дальше! поторапливайтесь».
И снова отчаянные крики и удары начали перемешиваться между собой.
Будучи вне себя от этой сцены и не в состоянии освободиться от охватившего ужаса, я старался как можно подальше обходить это фатальное место. Но пронзительные крики отчаяния и горя продолжали преследовать меня почти до самого дома, но и там я не мог найти себе покоя; сердце охватывала тоска. а из глаз непроизвольно текли слезы от негодования и жалости. Опершись локтями о тол и закрыв лицо обеими руками, я не заметил прихода княгини, которая хотела со мной о чем-то поговорить и направлялась теперь ко мне.
-Боже мой? вы больны? – обратилась она участливо ко мне. Что могло вас довести до такого [185] ужасного состояния, в каком я вас застала.
- Это вы сами, сударыня, - ответил я.
- Как я сама могла довести до такой печали?
- Мое наболевшее сердце не в силах больше переносить зрелищ, которые постоянно у меня перед глазами.
- О каком зрелище вы собственно говорите?
-Да о порках…
- О каких порках?
- О наказании несчастных женщин, с которыми поступали с бесчеловечностью, какую я до сих пор не считал допустимой по отношению к кому бы то ни было.
- Ах, вот в чем дело! – ответила тогда, смеясь, княгиня. – Слишком уж много шума из-за нескольких ударов розги. Нет ничего худого, если приходиться высечь крепостного; это делается для его же собственной пользы и в то же время для нашей безопасности. Мне даже никогда не приходилось слышать, чтобы наказывать крепостного считалось грехом. Вы будете еще более удивлены, когда узнаете, что наказание это, наделавшее столько шума, наложено на девушек отчасти из-за вас же самих.
- Из-за меня! – воскликнул я, будучи в высшей степени изумлен.
- Да, из-за вас, - продолжала княгиня З. – Вы позавчера как-то мне сказали, что очень любите землянику. Я ж захотела вас угостить ею, да, кстати, уж заготовить ее на весь год, так как прошлогоднее варенье уже вышло, и приказала деревенским бабам отправиться в лес за ягодами. [186] А они, вместо того, чтобы повиноваться, все гурьбой, душ восемьдесят, отправились плясать на праздник в соседнюю деревню; ну вот и пришлось, чтобы проучить, заставить их поплясать по-моему. Ведь это же настоящий заговор, если хотите, возмущение, и его необходимо подавить в самом начале.
- Как! – воскликнул я в порыве негодования и уже не в силах более сдерживать себя, - как! восемьдесят несчастных женщин безжалостно исполосованы лишь за то, что они своевременно не доставили вам сладкого блюда к столу? Я раньше полагал, что вы, по крайней мере, религиозны, теперь же я не могу этому более верить. Да, если бы вы верили в существование Бога, вы знали бы, что настанет день, когда вам придется дать ответ за такое варварское обращение с подобными вам человеческими существами, участь которых вам вверена. Разве не благодаря простой случайности, в самом деле, вы стали княгиней, а эти несчастные – вашими рабами? Что бы вы сказали, если бы вам самой пришлось занять их место, а одна из них очутилась на вашем?
Так как я выпалил эти слова, разгорячившись и сильно при этом жестикулируя, княгиня поспешила сделать знак слуге и, подозвав его к двери, сказала ему тихо, но так. что я все-таки мог расслышать сказанное:
«Ванюша, иди-ка сюда и будь готов защищать меня; ты ведь видишь, что наш бедный француз, кажется, помешался».
Слуга вошел в комнату и, вытянув руки по моему направлению, произнес: «тише! тише!» Находясь [187] в возбужденном состоянии и полагая, что он собирается наложить на меня свою руку, я закричал гневно: «Убирайся прочь, несчастный, или я тебя побью!»
Княгиня поспешно выбежала из комнаты и, находясь уже на пороге соседней комнаты, сказала: «Как это вам нравится! Какой-то француз осмеливается грозить русской княгине, угрожая ее избить! Боже мой! какой ужас! Кто же избавит меня от этого безумца?!»
Четверть часа спустя я немного успокоился и, придя в себя, мог вволю посмеяться над этой грубой сценой. Затем я занялся приготовлением к отъезду, как вдруг раздался звон колокола, сзывавший к обеду, и ко мне вошел управляющий княгини со следующими словами на устах:
«Ее сиятельство просит вас забыть все случившееся и приглашает вас помириться с ней и идти обедать».
- Будьте добры передать княгине, - отвечал я ему, - что я уезжаю в Москву.
Минуту спустя, два молодых князя, взрослые уже сыновья княгини З., пришли умолять меня не приводить в исполнение своего намерения, которое по их словам опечалило всех, и со слезами на глазах обещали мне, что на будущее время постараются избегать всего, что могло бы причинить мне малейшее огорчение.
Я не мог сопротивляться этим настойчивым мольбам и отправился с ними к обеденному столу, хотя и не мог проглотить ни единого куска из всего обеда. Разумеется, вопрос о землянике больше не поднимался. Позднее мне пришлось действительно [188] убедиться, что экзекуции в замке стали применяться гораздо реже и были перенесены подальше. К этому только и свелась уступка, какой мне удалось добиться во время моего пребывания у княгини З., а после моего отъезда, вероятно, снова вернулись к обычному порядку.
Свидетелем всего описанного я был сам лично; теперь же я намерен сообщить еще два-три других факта этого же рода, которые, правда, не происходили у меня на глазах, но в истинности которых я могу ручаться.
Г-жа Т. приказала своей горничной подать самовар. Та же, ставя его на стол, как-то неловко поднесла свою ладонь близко к углям и обожгла себе руку; несколько капель кипящей воды при этом пролились на скатерть.
- Каналья! закричала с яростью г-жа Т., - возьми обратно самовар в руки, как ты его только что держала…
- Ой! Барыня, я обжигаюсь, - вопила несчастная, заливаясь слезами, исторгаемыми невыносимой болью.
- Ничего, ничего, это как раз то самое, чего я желаю, - отвечала ей барыня.
Г-жа М. проводила все дни за чтением романов, растянувшись на оттоманке и утопая в мягких подушках. Это был человек столь нежной чувствительности. что готова была падать в обморок при малейшей испытываемой ею эмоции. Лай собаки, малейшее падение ребенка вызывали в ней настоящее нервное потрясение. Она без конца говорила всем и каждому о своей чувствительности, повторяя часто следующее изречение, заимствованное ею из одной своей излюбленной книге: [189]
«Какой печальный подарок неба – чувствительное сердце!»
Однажды, будучи погружена вся в чтение нового романа, она обливалась слезами, переживая в своей душе несчастья фантастического героя, как вдруг раздались отчаянные крики. Она дернула с силой звонок и сказала, обращаясь к появившемуся на зов слуге и поднимая к небу свои прекрасные, полные слез глаза:
- Боже мой, откуда исходят эти крики?
- Это кричит ваша горничная, барыня, которую вы изволили велеть высечь за разбитую фарфоровую чашку.
- Ах, только это! Так скажите, чтоб продолжали там, но пусть лучше уберут ее на задний двор, чтобы ее крик не беспокоил меня.
И г-жа М. снова спокойно принялась за прерванное чтение романа.
Один русские вельможа, у которого, как говорят, была единственная страсть ко псовой охоте, однажды зимою ехал со своей семьей в одно их своих удаленных поместий; на отдельных санях, прекрасно закрытых со всех сторон, за ним следовали его любимые охотничьи собаки, а в других открытых – слуги его супруги и его собственные. Во время пути ему приходят вдруг доложить, что одна из горничных жены захворала лихорадкой и сильно страдает, так как ей приходится ехать на открытом воздухе.
- Ты знаешь, мой милый, как я дорожу здоровьем этой женщины, и как я сама должна страдать, видя ее в таком печальном положении, - [190] обратилась к нему его супруга, - не разрешишь ли ты мне поместить ее в сани, занятые собаками?
- И не думай об этом, матушка, - ответил муж, - в наших деревнях найдется не одна сотня горничных ничуть не хуже этой, ну а таких прекрасных и привязанных ко мне собак мне ни за что не достать, если я послушаюсь тебя и выгоню их в этакую стужу.
Этот анекдотический случай напоминает мне еще один факт, не менее возмутительный по своей жестокости.
Какой-то русский помещик приказал жене одного из своих крепостных вскармливать грудью щенят, лишившихся своей матери. Муж этой несчастной женщины, будучи не в силах смотреть, как из-за недостатка пищи погибает их собственный ребенок, однажды решился выбросить всех щенят в реку. Помещик, когда узнал об этом, то, выйдя из себя от гнева, приказал принести жаровню с пылающими угольями и поджаривать провинившемуся крестьянину подошвы его ног. Несчастный после подобной пытки промучился еще более трех дней; таким образом, если бы об этом истязании был сделан донос суду, то помещик, представ перед лицом судей, мог бы сказать в свое оправдание: «Я воспользовался лишь правом, предоставленным мне законом, и ни в чем не преступил данных мне полномочий».
Я воздерживаюсь от дальнейшего перечисления фактов подобного рода, хотя без труда мог бы столь значительно увеличить число их, что их [191] хватило бы на целые тома. Но мне кажется, и приведенного вполне достаточно, чтобы убедиться, как далеко еще русским до истинной цивилизации, несмотря на весь блеск лакировки, приобретаемой отдельными ее представителями из числа привилегированных классов. |
