Глава VII.
На балу у губернатора. Характеристика светского общества.
Граф и графиня К. желали отпраздновать выздоровление их сына пышным торжеством, на которое были приглашены все высшие чиновники губернии, жившие в Саратове, вся знать города и его окрестностей на 15 или даже 20 миль кругом. Можно было быть заранее уверенным, что и я не буду забыт на этом празднике, но что доставило мне особенное удовольствие, так это то, что все французские офицеры были также любезно приглашены на это собрание.
В эту зиму в Саратовской губернии оказалось более значительное скопление дворянства, чем это наблюдалось обыкновенно. Это было прямым последствием и разрушения Москвы, что заставило многих представителей знати искать для себя убежища в более удаленных от театра военных действий частях империи. С некоторыми из них я успел познакомиться, так как встречал их в доме губернатора во время болезни его сына; но все же я очень был рад случаю, который доставлял мне возможность войти в сношения еще с большим числом их и расширял таким образом [117] мое знакомство с русским обществом.
Собрание в день праздника оказалось одним из самых блестящих. При виде массы дам, разместившихся вокруг обширного зала, можно было подумать, что находишься среди одного из самых элегантных салонов Парижа. Все они были в туалетах самой последней парижской моды, а разговор их или вернее щебетание, царившее среди них, велось исключительно на французском диалекте с изысканностью и чистотой произношения, которые напоминали собой лучшее парижское общество.
Что касается мужчин, которые образовали несколько групп посреди зала, то я был до того поражен бросавшимся в глаза разнообразием физиономий и костюмов, что в первый момент мне даже показалось, что это люди различных положений и разных стран.
- Мне кажется, - сказал я, обращаясь к полковнику г. М., - человеку умному и наблюдательному, с которым я уже до бала почти каждый день встречался в доме губернатора, - мне кажется, что я перенесен в какую-то портретную галерею, где собраны представители различных наций со свойственными им костюмами и манерами. Я вас очень просил бы разъяснить это обстоятельство мне, как иностранцу.
- Я с удовольствием исполню вашу просьбу быть вашим чичероне, - ответил мне полковник, - и постараюсь выполнить свои обязанности, начертив перед вами быстрыми мазками облик тех персонажей, которых вы замечаете перед своими глазами. Случай вам действительно благоприятствует, и здесь найдется достаточное [118] количество оригиналов и карикатур.
- Как вы заметили сами, - продолжал он, - мои соотечественники в общем не отличаются однообразием черт лица. Этот недостаток следует приписать прежде всего различию воспитания, привычек, смешанному происхождению от представителей разных наций, которые входят в состав русского государства. Но еще более оно было вызвано усилиями Петра I сорвать с нас нашу первобытную оболочку и превратить нас в иностранцев. По большей части мы являемся в том облике, какой угодно нам придать слепому случаю, но мы менее всего остаемся русскими. Если угодно, мы очень походим на изображения монет, отпечаток которых быстро изнашивается от постоянного употребления.
«Вот здесь пред вами представитель чисто немецкого хладнокровия; он говорит лишь изредка, да и то предпочитает отделываться односложными ответами; любит немцев и прямо счастлив, если может с ними беседовать, попыхивать трубкой или сидеть за стаканом пива. А тот вон (и этот тип, между прочим, имеет больше всего подражателей) обладает элегантной внешностью, ловкостью, грациозностью и легкостью настоящего француза. Чего бы это ему не стоило, но он уж никогда не пропустит удобного случая сказать острое словцо, употребить каламбур или обратиться с комплиментом к дамам. Он может рассуждать о модах, о политике, искусстве, науке и еще все-таки у него найдется с четверть часа времени. чтобы позабавиться на счет всего общества.
«Вот молодой человек, только что прошедший мимо нас с видом англичанина. Для него существует [119] один лишь Лондон, где только и можно найти настоящую общественную доблесть, истинное знание, красоту, изысканный вкус и, наконец, вообще все, претендующее на совершенство. Он готов без конца говорить на английском языке, несмотря на то, что ужасно уродует его и притом сердится, если его не понимают. Самое большое удовольствие, какое ему можно доставить – это сказать, что он похож на чистокровного англичанина.
«Этот господин, что только что вошел в залу, одержим несносной манией, состоящей в том, чтобы до крайности обесценивать все, что имеет отношение к нашей стране, и хвалить без меры все иностранное. Если дело идет о каком-либо произведении искусства, которое ему выдают за работу отечественного художника, он обязательно постарается отыскать в нем недостатки и будет настаивать, что от русского никогда нельзя ожидать ничего хорошего. Если же вы про тот же самый предмет скажете, что он привезен из Лондона или Парижа, он найдет его восхитительным и полным грации. Эта несчастная мания встречается довольно часто среди моих соотечественников; она приводит прямо в отчаяние наших художников и артистов и сильно отражается на прогрессе нашей отечественной промышленности».
Здесь я позволю себе, обращаясь к читателю, на минуту заметить в скобках, что собеседник мой привел совершенно неверное объяснение отчаяния русских художников и плохого развития русской промышленности. Истинную причину этих явлений я узнал только позднее, и она заключалась в наличности в России крепостного права, о чем мне еще предстоит говорить впереди. Сделав эти [120] замечания, я снова раскрываю свои скобки и предоставляю слово полковнику М…
«Обратите внимание на этого типа в черном сюртуке, что стоит спиной к камину. Это местный землевладелец, который еще недавно был богат, но скоро, вероятно, жойдет до крайней нищеты. Он проводит почти всю свою жизнь в беспрерывных менах, чего бы это ему не стоило. Еще в прошлом году он променял свое богатое поместье на прекрасный дворец в Москве; дворец, конечно, далеко не стоил поместья, а к довершению несчастья он еще и сгорел во время пожара столицы. Но даже это событие не заставило его отказаться от своей страсти к мене, и еще недавно он променял своего камердинера и брадобрея на датскую суку.
«Вот тот молодой господин, который жестикулирует наподобие клоуна – русский князь, совершенно разорившийся, благодаря своему поведению. По его мнению, каждый человек обязательно должен знать какое-либо ремесло, которое могло бы его прокормить; для себя самого он выбрал ремесло гаера, которое, надо сказать, пользуется успехом в нашей стране. А тот вон, важный с виду барин, украшенный крестом в петлице, с которым он разговаривает, - невежа и глупец, но, несмотря на это, занимает высокий служебный пост, требующий и образования и знаний; он известен также своей ненавистью к французам. Мне однажды пришлось самому слышать, как он говорил, провожая глазами наставника своих собственных детей, французского аббата, прославившегося своим искусством в деле воспитания: «Один вид француза вызывает во мне нервную судорогу!» На его счет [121] существует один довольно-таки забавный анекдот. Говорят, что, находясь однажды в салоне светлейшего князя Потемкина, этот господин, благодаря своему высокому росту и гибкости своих ног, получил редкую награду за прыжок. Потемкин, желая позабавиться на счет своих приближенных, забросил на люстру орден св. Александра невского со словами: «Он будет принадлежать тому, кто его оттуда сможет достать». Все приспешники князя вперегонку пытались повыше подпрыгнуть, но удалось достать орден одному лишь г. Х., который и получил этот орден в награду за ловкий прыжок. С тех пор он гордо украшает этим знаком свою грудь.
«Этого низенького и толстого господина в генеральской форме зовут Д.; он довольно яростный, нов в то же время и глупый политик. После сражения под Аустерлицем он громогласно заявил, что через несколько дней наши войска займут Париж. «Но что, - говорил тогда он, - гам делать с его жителями, раз можно заранее сказать, что мы не оставим от этого города камня на камне? Что касается меня, то я предложил бы порядочную часть их увести в Россию для заселения пустошей, которые имеются у нас в Польше, в Крыму и в других местах».
«После этого обозрения уродливых портретов, - продолжал мой полковник, - я рад указать вам и на ряд других, более привлекательных. Вон там два господина, с седыми уже волосами, что разговаривают с хозяйкой дома; оба принадлежат к числу русских старого закала и сохранили в своих чертах древний тип нашей нации. Их лица дышат добродушием и [122] сердечностью; им удалось уберечь себя от порчи современных веяний и сохранить в своих сердцах добродетели наших предков. Взгляните, каким контрастом выступают их откровенность и простота по сравнению с горделивым и претендующим на изысканность выражением лица этих щеголей, что стоят напротив вон того стола. Отец одного из этих молодых людей был раньше водочным заводчиком и получил чин майора лишь благодаря разного рода интригам. Ему удалось добиться протекции одного вельможи, который выхлопотал для отца эполеты майора, а сыну – чин капитана. Могу вас уверить, что оба они ни разу и не нюхали огня, если, конечно, не считать огня жженки.
«Эта дама, стоящая возле хозяина дома, известна в нашем обществе привычкой шулерничать во время карточной игры. Мы, правда, относимся в общем снисходительно к этого роду пороку, но есть границы, которых и мы не позволяем переступать. Как-то на днях она уселась позади своей дочери, игравшей партию в пикет, и время от времени тайком подсовывала ей карты с поразительной ловкостью. Не замечавший сперва ничего противник затем насторожился и поймал ее на том, что она вторично употребляет снесенные уже карты. Пойманная на месте преступления, эта мамаша, смеясь, поспешила взвались всю вину на дочь. Эта дама, кроме того, придерживается правила, очень модного в наши дни: платить только свои карточные долги, так как, говорит она, только их по справедливости следует назвать долгами чести, но сама она, как видите, принимает все меры к тому, чтобы связывать себя самое такими долгами возможно реже». [123]
Мой собеседник собирался еще продолжить свое повествование, когда к счастью для меня или вернее для моего желудка, успевшего проголодаться, была подана закуска.
У русских, как и в других северных странах, в Швеции, Норвегии и Дании, в обычае за четверть часа перед началом обеда или ужина подавать особо сервированную закуску, назначение которой сводится в сущности к тому, чтобы вызывать аппетит.
Слуги внесли на подносах маленькие тарелочки с паюсной икрой, с копченой рыбой, сыром, соленой говядиной, морскими сухарями и другими сладкими и обыкновенными печеньями; были поданы также горькие ликеры, полынная водка, французская горькая, лондонский портер, венгерское вино и др., и все принялись пить и есть поданное, стоя или даже прогуливаясь. В качестве иностранца, незнакомого с русскими обычаями, мне было не трудно удовлетвориться одной этой закуской, а потом во время настоящего ужина оставаться лишь простым зрителем.
Я не стану однако описывать подробно этот ужин, так как это было бы прежде всего скучно для читателей. Скажу только, что в России любят кушать помногу, что в лучших домах там можно встретить изысканный стол; там предпочитают рубленое мясо, различные фарши, галеты из мяса и рыбы, пироги по-немецки, по-итальянски или же горячие пироги французской кухни.
Самой нежной по вкусу рыбой во всем свете считается волжская стерлядь; в этой реке она попадается довольно в большом количестве; я знал толк как в морской рыбе, так и в пресноводной, но стерлядь не походила ни на одну из [124] пород, которые мне случалось отведывать: она может достигнуть довольно значительной величины, ее мясо тонко и нежно, а ее кожура обладает восхитительным вкусом; остроконечная голова ее состоит почти исключительно из нежных хрящей; это водяное чудище приготовляют особым способом, но без всяких пряностей; соус, в котором ее подают, отзывается вином, бульоном и лимонным соком. Это национальное русское блюдо понравилось мне больше всех прочих, в особенности больше холодного и горького супа из рыбы. Были также супы их подслащенного уксуса, но я их только отведал, чтобы никогда уже более не возвращался к этому отвратительному блюду.
Во время закуски, предшествовавшей ужину, графиня К. представила меня одному из приглашенных, только что прибывшему на вечер, и сказала, обращаясь ко мне: «Я очень рада познакомить вас с г. де-Марцилли, вашим соотечественником, а нашим другом; я, впрочем, надеюсь, что он вскоре станет и вашим». Надежда графини действительно быстро оправдалась, и, начиная с этой первой встречи, наше знакомство как-то сразу стало интимным, точно мы были старыми друзьями и встретились снова после долгой разлуки.
Г. де-Марцилли было в то время не более 45 лет. В России он прожил почти половину своей жизни, прибыв туда еще до начала французской революции. Первоначальным его намерением при посещении России было познакомиться воочию с двором Екатерины II и осмотреть в качестве туриста некоторые наиболее примечательные местности обширной Российской империи. Революция застала [125] его как раз во время этих странствий; вслед затем его включили в число эмигрантов, его имения были конфискованы и проданы, и в один прекрасный день он очутился на улицах С.-Петербурга в таком же самом положении, как Биас*) после своего кораблекрушения.
Но г. де-Марцилли, как истый последователь греческой философии, обладал сокровищем, которого у него не могли похитить никакие кораблекрушения или революции; таким сокровищем его являлось солидное и разнообразное образование…
Русская императрица предложила г. де-Марцилли, как и большинству эмигрировавших французских дворян, поступить на службу в русскую армию, но он отказался от этого; хотя ему и не за что было особенно любить новое французское правительство, сменившее Бурбонов, но он все же не пожелал поднимать оружие против своей родины. Вследствие этого у него не оставалось другого исхода, как взять на себя исполнение обязанностей воспитателя и наставника, чтобы этим способом, утилизируя свои знания, приобретенные еще в молодости, снискать средства для своего пропитания. Решился на это он не без некоторого отвращения, так как эта профессия известным образом должна была сделать его человеком зависимым. К счастью, однако, те лица, которым он был рекомендован в Петербурге, поспешили найти для него приличное место и познакомили с графом К... – богатым и влиятельным придворным вельможей Екатерины II. У графа [126] был единственный сын, юноша пятнадцати лет, воспитание которого до того времени велось довольно-таки небрежно. Учителю вскоре удалось снискать доверие своего ученика, они даже успели подружиться, и дружба эта между учеником и учителем – вещь редкая вообще, а в России в особенности, - сохранилась между ними навсегда такой же живой и отзывчивой, как и в начале. Благодаря урокам и наставлениям своего молодого гувернера, молодой К… приобрел вскоре познания, которых ему недоставало. чтобы быть достойным титула и привилегий, принадлежавших ему уже по одному рождению. Читатель, быть может, уже и сам догадался, что этим учеником г. де-Марцилли был ни кто иной, как саратовский губернатор генерал К.
Когда воспитание было закончено, он упросил учителя не покидать его, а остаться при нем в качестве члена их семьи, вернее даже в качестве отца, так как своего родного отца он в это время успел уже лишиться, и тот один мог ему заменить его.
Г. де-Марцилли уступил этим настойчивым просьбам и оставался возле графа К. вплоть до его женитьбы. Затем, расставшись с ним, он отправился в Крым, так как тамошний климат более соответствовал его здоровью, чем климат центральной России. Жил он там довольно счастливо, пользуясь покровительством своего соотечественника г. де-Ришелье, в то время бывшего херсонским губернатором. Поддерживая со своим бывшим учеником постоянную переписку, он дважды уже навещал его в Саратове, а в этом году, узнав о болезни его сына и о прибытии в этот город французских пленных, он поспешил [127] снова на берега Волги, чтобы утешить отца, если тому придется лишиться сына, или же принять участие в его радости в случае выздоровления его, а также в надежде, что быть может его услуги будут полезны кому-нибудь из его соотечественников.
Усевшись рядом со мной во время ужина, г. де-Марцилли успел тогда же рассказать мне всю свою историю. Мы продолжали с ним наш разговор до того момента, когда звуки прелюдии возвестили о начале концерта.
Концерт этот исполнен был исключительно любителями, но я был положительно вне себя от удивления, когда услышал их исполнение. В особенности отличились дамы-исполнительницы; между ними было не мало совершенно юных, но они с удивительным совершенством играли вещи Моцарта, Генделя, Кирассими и др. Пожалуй, что даже любительские концерты, даваемые в крупных центрах Франции, не отличаются большим изяществом вкуса и лучшим ансамблем. Когда я выразил свое удивление по этому поводу г. де-Марцилли, тот мне ответил- Это зависит от двух причин: прежде всего, русские – музыкальны по природе; даже язык их с его разнообразными изгибами приятен для слуха и мелодичен, а затем не надо забывать, что молодые люди, принадлежащие к богатым классам общества, проводят почти все свое время в развитии и культивировании изящных искусств; в особенности это верно относительно девиц; можно сказать без преувеличений, что у огромного большинства их изучение музыки заходит гораздо дальше, чем это принято при дилетантском образовании, [128] хотя, конечно, и не думают превращать ее в свое ремесло или в главное занятие.
После концерта было изображено несколько пословиц в лицах, а потом любители же сыграли французский водевиль. От этого спектакля я остался еще в большем восторге, чем от концерта; в особенности меня поражали чувство меры и та ловкость, с какой исполнителями были схвачены и воспроизведены на сцене самые тонкие изгибы французской мысли. Я уверен, что даже профессиональные артисты могли бы не без пользы для себя поучиться кое-чему у русских любителей.
«Совершенство игры актеров-любителей, - сказал мне по этому поводу г. де-Марцилли, - объясняется тем, что русские – комедианты по самой природе своей, подобно тому, как они вследствие этой же причины и музыкальны. Когда вы ближе познакомитесь с ними, когда успеете войти с ними в более близкие и тесные сношения, вы сами убедитесь в том, что они, как среди блестящего салона, так и наедине друг с другом, о чем бы они не говорили, постоянно играют роль, позируют словом, они – комедианты. Разумеется, встречаются и среди них счастливые исключения, но они крайне редки, в особенности среди мужчин, так как русские женщины несравненно превосходят своих мужей. Получая по большей части образование, они умеют приправлять его кроме того нежной грацией; наконец, мелодичное пение и умение всегда поддерживать разговор придают им какую-то особенную оригинальность. Если среди русских мы встречаем некоторое понимание цивилизации, то этому они обязаны исключительно своим женщинам».
В справедливости этих наблюдений г. де-Марцилли [129] я уже имел случай убедиться среди того небольшого, правда, круга женщин, которых я встречал в доме графини во время своих частых визитов. Все они приводили меня в восторг своим совершенством, с каким они владели нашим языком. Среди мужчин я также наблюдал почти полное отсутствие иностранного акцента в произношении, но у них я не встречал такого глубокого понимания французского языка. Дело в том. что, благодаря природной чуткости слуха, обилию как гласных, так еще более согласных звуков и разных родов придыханий, в которых им приходится изощряться, учась говорить на своем родном языке, они уже с раннего детства привыкают преодолевать все трудности произношения. Поэтому даже те из них, кто знает лишь несколько слов по-французски, произносят их так же, как и мы сами; они напоминают нам самих себя, и нам вследствие этого кажется, что они точно так же прекрасно понимают наш язык, но мы, конечно, заблуждаемся на этот счет.
По окончании спектакля был сервирован чай, а затем вечер закончился танцами и карточной игрой. Страсть русских к карточной игре, как кажется, не имеет границ и пределов. Еще не успели присутствующие проглотить последние чашки чая, как уже все зеленые столы были заняты буквально нарасхват. Тщетно оркестр повторял веселые прелюдии к иностранным танцам или ускорял темп новейших танцев: французской кадрили, немецкого вальса и польской мазурки, тщетно дамы и девицы метали свои гневные взоры на тех. кто предпочитал им даму пик, кавалеры – русские, и стар и млад, сгрудились у столов, [130] где разгоралась война в вист, где раздавались азартные возгласы, и начинало сверкать серебро и золото.
К счастью для дам, французские офицеры, приглашенные на праздник, не были вовсе игроками… Просто потому, что у них было довольно таки пусто в кошельке. Они приняли поэтому самое живое участие в бале и были просто очарованы любезным и благосклонным приемом; это было для них тем более приятным сюрпризом, что их костюмы, в которых они являлись на этот бал, далеко не были безупречны, а многие из них еще и до сих пор сохранили на своих мундирах следы казацких пик.
Что же касается меня, не принимавшего участия ни в карточной игре, ни в танцах, то я продолжал свой разговор с г. де-Марцилли до самого конца этого затянувшегося далеко за полночь вечера. Мы расстались с ним только тогда, когда настала пора отправляться на отдых, и обещали друг другу снова встретиться завтра. [131]
Примечания
*) Один из семи греч. мудрецов, которому принадлежит известное выражение: «omnia mea mecum porto» (я несу все мое с собою).
|
