Глава VI.
Пребывание в плену в Саратове.
Город Саратов далеко не отвечает ни значению губернии, во главе которой он поставлен, ни своему местоположению на берегу судоходной реки, являющейся едва ли не главной артерией русской торговли. Действительно, несмотря на указанные преимущества, а также и на то, что он служил в то время центральным складом соли, добывавшейся из Элтонского озера, он едва насчитывал каких-нибудь 7 тысяч жителей.
Саратовская губерния – одна из обширных в России; она простирается почти на триста миль с севера на юг и на сто двадцать миль с востока на запад. Волга, пересекающая ее во всю длину, делит ее на две части, совершенно различных между собой. Часть губернии, расположенная по правому берегу реки, напоминает собой остальную центральную Россию; она достаточно плодородна и производит различные хлебные злаки, а также табак; в южной же ее части успевает вызревать даже виноград. Как раз в этой части, по берегу Волги поселились немецкие колонисты, о которых я упоминал; общее число их достигло в то время 120 тысяч человек. Благодаря им, совершенно изменился там [99] даже внешний облик страны, когда-то совершенно пустынной, а теперь густо заселенной.
Что касается второй части губернии, расположенной по левому берегу Волги, то она представляет из себя обширную степь, соединяющуюся на юге с астраханскими и Прикаспийскими степями, беспредельную равнину, на которой ваш глаз лишь кое-где встречает только низкорослый кустарник. Единственное ее богатство составляет соль, добываемая из Элтонского озера. Общее количество этого продукта довольно значительно; он является одним из главных грузов водного транспорта по Волге.
По прибытии в Саратов в наше распоряжение была предоставлена какая-то старая казарма. Но она оказалась совершенно не приготовленной к нашему прибытию; не позаботились даже протопить печи. Но посреди двора ее нашелся значительный запас дров, и мы тотчас же поспешили воспользоваться ими, чтобы затопить печи тех комнат, где нам предстояло разместиться. Казалось, никто здесь не заботился о нас, подобно тому, как это было на наших последних этапах. Когда наши сани въехали в город, нам попалось навстречу несколько человек прохожих, но все они относились к нашему прибытию как-то безразлично, совершенно не проявляя к нам какого бы то ни было участия, свидетелями которого нам пришлось быть в других местах.
Откуда могла проистекать подобная разница? Прежде всего она, конечно, объясняется тем, что в других местах мы появлялись пешком, с трудом передвигая ноги, и в самих наших чертах и в походке легко было подметить следы страдания; сюда же, напротив, мы въехали важными [100] барами, успевшими даже позабыть в Сердобске и Аткарске о прошлых лишениях. Затем следует заметить, что население Саратова по преимуществу торговое; там каждый занят своими делами, а ведь дух спекуляции и наживы всегда подавляет другие качества души и не оставляет времени для проявления их. В других же частях этой губернии, по которым нам только что пришлось пройти, население напротив сплошь земледельческое или же принадлежит к числу знати и городского мещанства, а эти классы, как мне удалось подметить, гораздо более склонны к состраданию несчастью себе подобных, чем класс, существующий исключительно торговлей. Следует заметить, что рассуждения эти относятся исключительно только к России, да и в ней они не повсюду приложимы в зависимости от тысячи обстоятельств, как в этом нам скоро предстоит убедиться.
Как бы то ни было, а мы очутились в довольно затруднительном положении, не зная как устраиваться в новом помещении, как позаботиться о пище и вообще обо всем необходимом, как вдруг в дверях казармы показался адъютант губернатора в сопровождении секретаря и нескольких человек солдат. Он попросил нас всех собраться в одной комнате и произвел сперва своего рода перекличку, расспрашивая каждого о его имени, фамилии, возрасте, чинах, происхождении, тех корпусах, где кто служил, числе лет службы и т. п. и т. п. Получив от кого-либо подробный и обстоятельный ответ обо всем этом, он просил предъявить какие-либо бумаги, которые мы могли иметь с собой, и из которых можно было бы убедиться в достоверности [101] всего указанного. Большая часть из нас действительно имела при себе свои аттестаты или что-нибудь, их заменяющее, или же, наконец, бумаги, подтверждающие их чин и справедливость их других указаний. Некоторые, однако, но, правда, таких было немного, были совершенно ограблены еще в момент пленения или же потеряли свои документы при иных обстоятельствах и, благодаря этому, оказались в затруднительном положении, когда пришлось установить их звание. В таком случае справедливость их показаний подтверждали клятвой другие офицеры, знавшие их, у которых документы оказались в порядке; секретарь записывал эти показания на бумагу, и такого рода документ должен был на время заменять настоящий, пока не будут разысканы или доставлены подлинные удостоверительные бумаги. Я должен здесь прибавить, что адъютант губернатора счел нужным предупредить нас о тех последствиях, которые может повлечь за собой ложное показание или подложный аттестат; тех, кто оказался бы виновным в том, ожидало, по его словам, прежде всего лишение офицерского обращения и затем, быть может, ссылка в Сибирь. Мы со своей стороны заметили ему, что подобная угроза излишняя, что французские офицеры слишком дорожат честью своего мундира, чтобы ложно присваивать себе титулы, которых они в действительности не имеют, или же подтверждать клятвой что-нибудь противное истине.
Только по отношению к одному из нас явилось некоторого рода затруднение: это был молодой фельдфебель, произведенный в подпоручики за Бородинское сражение. Факт этот был известен и подтвержден двумя офицерами, состоявшими в [102] одном с ним полку, но так как он еще не успел получить патента на свой чин, губернаторский адъютант заявил, что не может ни считать его офицером, ни выдавать ему положенное содержание.
По окончании этих формальностей адъютант объявил нам, что по приказу Его Величества Александра I мы получим сейчас же жалованье, полагающееся каждому по чину, которое нам будут уплачивать и впредь первого числа каждого месяца из государственного казначейства. Он прибавил при этом, что на отпускаемые нам средства мы уже сами должны позаботиться о столе для себя, а также и обо всем необходимом по устройству в отведенном нам помещении, которое предоставлялось в наше пользование бесплатно, но что, впрочем, если бы кто из нас пожелал устроиться на квартире в городе, это свободно разрешается, разумеется, на собственный счет. Затем он закончил свою речь следующими словами, доставившими нам приятное удовлетворение:
«Наконец, я должен сказать вам, господа, что отныне, согласно намерениям Его Величества, вы являетесь пленными лишь по имени; при вас более не будет ни караула. ни стражи; вы можете свободно ходить не только в городе, но и в окрестностях на несколько миль, возвращаясь только ночевать обязательно к себе на квартиру. Вы можете также, спустя некоторое время, предпринимать и более далекие путешествия, но каждый раз с разрешения губернатора и при том исключительно в пределах его губернии. Его Величество убежден, что вы не злоупотребите свободой, вам предоставленной; впрочем, не забывайте, что [103] нарушение вами этих условий может повлечь за собой ссылку в Сибирь».
Это страшное для нас слово: «Сибирь!» дважды сорвалось из уст адъютанта; оно, быть может. несколько уменьшало ценность объявленной нам милости, но в общем мы не имели особых оснований жаловаться и поспешили громко высказать нашу признательность императору за оказанные благодеяния.
Вслед за тем секретарь снова произвел всем нам перекличку и уплатил каждому сумму, какая ему полагалась; это, впрочем, не вполне верно, так как позднее нам пришлось узнать, что выдавалось нам почти вдвое меньше, чем полагалось на самом деле, но тогда никто не думал требовать недополученного.
Когда адъютант губернатора собирался покинуть нас, мы еще раз поблагодарили его за все, а полковник, который являлся самым старшим по чину между пленными, обратился затем к нему с речью от имени нас всех. Он попросил посланца высказать наше почтение и нашу признательность его превосходительству-губернатору и передать ему о нашем желании высказать это самое ему лично. Русский офицер ответил, что он передаст губернатору нашу просьбу, и заявил, что он не сомневается в благоприятном исходе нашего ходатайства о личной аудиенции.
После отъезда губернаторского адъютанта и сопровождавших его лиц, все мы принялись взаимно поздравлять друг друга с переменой, происшедшей в нашей участи; но вскоре нам пришлось снова вернуться к заботам о своем устройстве на новом месте. Один из сержантов-ветеранов, эскортировавших нас до самого [104] Саратова, оказал нам немало помощи в это время. Благодаря ему, мы смогли приобрести за самую умеренную цену необходимую мебель; он предоставил в наше распоряжение несколько человек своих солдат, которые за несколько копеек помогли нашим денщикам перенести эту мебель и расставить ее по комнатам.
Среди французских солдат, оставленных с нами для услуг нам, оказалось два или три довольно толковых повара, благодаря чему, позаботившись о закупке съестных припасов и необходимой кухонной посуды, мы получили, наконец, возможность впервые в этот день отведать настоящих французских кушаний; они, вероятно, показались бы отвратительными какому-нибудь гурману, но для нас они были просто восхитительными, благодаря веселому настроению и хорошему аппетиту.
Спустя несколько дней, мы уже довольно комфортабельно устроились на новом месте, а наш стол был сервирован даже лучше, чем в большинстве гарнизонных пансионов во Франции. Волга доставляла нам отличнейшую рыбу, в том числе стерлядь и великолепную осетрину; дичь также водилась в этих местах в изобилии, и притом все это стоило очень дешево. Выдаваемого нам жалования было даже более чем достаточно для удовлетворения всех насущных потребностей, но нам пришлось немало истратиться на приобретение одежды и белья, пришедших в самый жалкий вид; самые же обыденные и в то же время самые необходимые принадлежности туалета стоили в Саратове баснословных денег. Спустя три или четыре дня после нашего приезда в Саратов, я вдруг получил от губернатора приглашение [105] посетить его на дому. Это приглашение было доставлено мне тем же адъютантом, который являлся к нам и в первый раз. Он вручил мне его в присутствии остальных товарищей, сопровождая следующими словами:
«Это вам, г. доктор; его превосходительство просит вас посетить его в качестве врача».
- Как! воскликнул я: разве г. губернатор болен?
- «Нет, не он, - отвечал посланный, - но его сын, нежно любимый отцом; он уже вот несколько дней лежит в постели, и болезнь его внушает опасения. Благодаря именно этому обстоятельству, господин губернатор принужден был отложить ваш прием».
Я поспешил, разумеется, отправиться вслед за своим проводником, и вскоре мы прибыли к губернаторскому дому. Он уже поджидал меня в зале, мебелированном в парижском стиле, так что на момент мне даже показалось, что я вдруг перенесся в одно из поместий родной столицы. Губернатор попросил меня присесть и начал посвящать меня в историю болезни ребенка, подробно описывая все симптомы и фазы болезни. Больного, как мне рассказал сам губернатор, посещал медик, живший в Саратове; это был немец, пользовавшийся славой, но его предписания не производили никакого благотворного действия на ребенка, и положение лишь ухудшилось за последние дни.
«Я уже готов был, - прибавил губернатор, - посылать в г. Вольск за врачом, который пользуется в нашей местности известностью, как вдруг мне принесли список пленных французов, прибывших в Саратов, и а нем я прочел [106] фамилию доктора медицины, окончившего университеты в Париже и Монпелье*). Жена моя, когда я ей сообщил об этом, даже воскликнула: «Это само небо посылает нам его; необходимо его тотчас же пригласить, так как только он может вернуть здоровье нашему сыну».
- Я боюсь, ответил я, что г-жа губернаторша слишком высокого мнения о моих способностях; я готов, конечно, сделать все возможное в данных обстоятельствах; но я могу лишь повторить вслед за одним из моих известных соотечественников Амбруазом Паре**): «Я даю только лекарства, а излечивает Господь Бог».
Затем я попросил провести меня к молодому больному, но губернатор ответил, что он предупредит о моем приходе свою супругу, которая также желает присутствовать при осмотре больного. Пришлось обождать еще немного появления губернаторши. Я воспользовался этой задержкой, чтобы расспросить генерала – графа К. (так звали губернатора) – каким образом могло случиться, чтобы в таком городе, как Саратов, было всего-навсего один доктор и притом иностранец.
- Я плохо выразился, - ответил он мне с улыбкой, - когда говорил, что здесь имеется всего лишь один врач. Эта профессия слишком доходна у нас в России и пользуется достаточным [107] уважением, чтобы не нашлось значительного числа претендентов. Но относительно врачевания дело обстоит точно также, как и с остальными либеральными профессиями; в силу какого-то предубеждения, если вам угодно, предубеждения малопатриотического с нашей стороны, мы предпочитаем врачей-иностранцев своим собственным; благодаря этому, вы встретите у нас целые полчища докторов, хирургов и аптекарей, выходцев из Германии, Англии и Франции; они с давних уже пор стали появляться в нашем обширном отечестве, и их можно встретить даже в самых захудалых городишках. Врачи-немцы долгое время пользовались у нас особым предпочтением и почти исключительной славой. Только несколько лет тому назад французские медики начали довольно успешно конкурировать с ними и даже одержали над ними победу; но так как французских врачей у нас пока еще не так много, то их можно встретить почти исключительно в двух наших столицах, в Петербурге и в Москве. Благодаря войне, число их еще более уменьшилось, и вы являетесь, вероятно, первым из них, кому удалось первым проникнуть в наши удаленные от центра местности, да еще притом попали сюда, благодаря случайностям войны. Здесь вы найдете, вероятно, около десятка врачей и хирургов и четырех или даже пятерых аптекарей, это – все немцы, но за исключением одного, пользующегося заслуженной известностью, все остальные не более как шарлатаны или же бывшие полковые коновалы, или, наконец, только что выпущенные из германских хирургических школ юнцы. Все они, однако, имеют довольно обширную практику среди местных крестьян, лавочников [108] и проходящих по Волге судовых команд; некоторые же получили доступ и в помещичьи семьи, но ни один из них не принят в местном высшем обществе, за исключением лишь доктора Миллера, единственного из них, который составляет своего рода исключение из этой плеяды мнимых целителей. Вот почему я сказал вам, что в Саратове имеется только один врач, так как все остальные для меня как бы не существуют вовсе, и я никогда не пригласил бы ни одного из них ни для себя лично, ни для кого из своей семьи».
Я пытался было возразить генералу. что такое предубеждение быть может очень преувеличено, что в известных случаях не следует пренебрегать сведениями хорошего практика, но появление в этот момент г-жи К… прервало наш разговор.
Я успел заметить, что она вышла в блестящем туалете, точно оделась для парадного приема. Эти-то сборы и этот туалет – они именно и задержали мой визит к больному. Признаюсь, что это открытие заставило меня плохо подумать о сердце этой матери, которая из-за мелочного тщеславия и женского самолюбия могла пожертвовать, быть может, драгоценным временем для здоровья ее сына. Самым лучшим украшением матери у постели ее больного ребенка я считаю бледность ее лица, беспокойство ее взгляда и нежное попечение, отражающееся в малейшем ее движении. Впрочем, что касается г-жи К., то все признаки такой материнской любви имелись в данном случае налицо, и вскоре я должен был сам сознаться, что мое первоначальное суждение о ней было совершенно неправильно. Несколько последних [109] ночей она провела безвыходно у изголовья своего сына, не решаясь даже прилечь или на минуту передохнуть, уступив кому-либо свое место. Как только я прибыл к губернаторскому дому, она бросилась мне навстречу, но одна из ее горничных обратила ее внимание на беспорядочность ее туалета, о котором она не заботилась в течение нескольких дней. Тогда, движимая, - я не скажу – кокетством, но вполне естественным и понятным всякому чувством приличия, она не захотела показаться перед иностранцем, видящим ее лишь впервые, и в особенности перед французом, в беспорядочном костюме; так, по крайней мере, объяснила впоследствии она сама мне свои побуждения. Она решилась чуть-чуть привести в порядок свой туалет, но раз уж она попала в руки своих камеристок, ей волей-неволей пришлось подчиниться им и помимо собственной воли, не кое-как, а как следует заняться туалетом, который меня так шокировал.
Я считаю нужных поделиться с читателем и этими деталями, потому что, производя свои наблюдения нал русскими в течение всего пребывания среди них, я старался всегда судить о них без предубеждений, без предвзятых взглядов и всегда готов исправить ошибочную оценку, если последняя оказывается почему-либо неверной.
Отец и мать провели меня в комнату больного. Это был мальчик лет 13 или 14; после непродолжительного осмотра я без особого труда убедился в том, что уже подозревал и раньше, а именно, что ребенок болен тифозной горячкой.
В то время шел еще всего лишь седьмой день болезни, и хотя развитие последней до сих пор [110] шло довольно правильно, каждую минуту можно было все-таки ожидать каких-нибудь непредвиденных осложнений, которые совершенно могли изменить положение вещей. Я поспешил сделать необходимые указания, чтобы избежать осложнений и удержать течение болезни в ее обычном русле; но вместе с тем я выразил желание повидаться с доктором Миллером, который наблюдал за больным с первых дней его болезни. Его тотчас же послали разыскать, и вскоре мы были представлены друг другу.
Доктор Миллер был человек лет шестидесяти, с добрым и спокойным лицом, которых так много можно встретить в Германии. Он был одет по моде предшествовавшего столетия: в черный сюртук французского покроя с огромными пуговицами, в черные брюки и такие же шелковые чулки, в туфли с пряжками и, наконец, в напудренный белый парик и шляпу-треуголку; в руках у него была палка с вороньим клювом, на которую, когда он сидел, обыкновенно всегда опирался своим подбородком, точно эта поза облегчала думать или позволяла удобнее слушать своего собеседника.
Несмотря на его немецкое хладнокровие, как мне не трудно было заметить, мое присутствие было для него неприятно, и под его внешним добродушием таилась довольно недвусмысленная зависть. Он не говорил по-французски, и хотя я достаточно свободно владел немецким, чтобы изъясняться с ним на этом языке, он, однако, не пожелал воспользоваться своим родным наречием, а предпочел вести разговор по-латыни, считая, что это наиболее сообразно с обычаями науки и принято на всех консультациях, в особенности [111] среди немецких врачей. Я уступил ему в этом, но не мог не припомнить по этому поводу нескольких сцен из Мольера, и меня охватило довольно сильное желание рассмеяться, которое мне удалось, впрочем, тотчас же подавить в себе.
Я пощажу своих читателей от воспроизведения этого ученого разговора, продолжавшегося по крайней мере с час; мой собеседник, казалось, был неутомим, и ему, по-видимому, доставляло истинное удовольствие изъясняться на языке Цицерона, которого, впрочем, сам Цицерон вероятно никогда бы не понял. Наконец, после ряда цитат светил науки, начиная с Гиппократа и до Галена, после ряда мнений известных и неизвестных ученых германских университетов, после страшных злоупотреблений словами: «ergo», «atque» и «verum enim vero», он попросил у меня разрешения взглянуть на те предписания об уходе за больным, какие я сделал до его прибытия. Он ничего н возразил против них, но был почти оскорблен моей лаконичностью, так как все мои предписания превосходно уместились на каких-нибудь четырех или пяти строках. Соглашаясь с ними, он попросил только разрешения развить и дополнить мои мысли. Я охотно удовлетворил его просьбу, и он тотчас же принялся царапать латинские слова и испещрил скоро ими и химическими формулами добрых три четвертушки бумаги, напоминавшие теперь собой не то арабскую скоропись, не то папирус с иероглифами.
Когда, наконец, окончилась эта примечательная консультация, и доктор Миллер удалился к великому удовольствию г-жи К., я должен был окончить с ней свою беседу. [112]
«Ну, слава Богу, - сказала она, поспешно входя в комнату, куда мы удалились с коллегой Миллером, чтобы свободнее там переговорить, - каков же результат ваших разговоров?»
Я передал ей суть нашей беседы в нескольких словах, но когда я показал ей предписания или, вернее, комментарии доктора Миллера, она воскликнула:
«Не хочу я и глядеть на эту галиматью; я верю в вас и не желаю даже разговаривать о предписаниях Миллера, который, как я убеждена, до сих пор причинял только вред моему ребенку. Но таков уже обычай у нас в России, и никогда ни один врач не уйдет от больного, не оставив ему кучи латинских формул, пугающих уже одним своим видом. Правда и то, что без этих обрядностей многие совершенно не стали бы считаться с визитом врача, так как они ценят его главным образом сообразно с количеством его предписаний. С другой же стороны, боязнь лишиться связанного с практикой гонорара заставляет самих медиков переполнять желудки их больных бесполезными, а зачастую и вредными лекарствами. Что касается меня, то я не разделяю подобного вздора, и часто говорила об этом доктору Миллеру, но у него это уже довольно застарелая привычка, и к тому же он опасается ей изменить, так как этим именно пустякам он обязан всей своей репутацией».
Я попытался было во имя чести своей корпорации защитить своего собрата и сказал мадам К., что он произвел на меня впечатление человека весьма образованного.
- О, да, - ответила она: что касается книг, это вполне возможно, но относительно здоровья и [113] практики я ему совершенно не верю. Я не питаю к нему доверия больше чем и к остальным его собратьям, подвизающимся в нашем отечестве, и если я его приглашала, так это потому, что ничего иного я сделать не могла, так как он единственный врач, принятый в нашем обществе.
- Но, сударыня, вы же меня совершенно не знаете, и я не вижу никаких оснований, почему вы должны оказывать мне больше доверия, чем доктору Миллеру.
- Вас лично я, конечно, не знаю, это правда, но я столько хорошего слышала о французских медиках, что моим постоянным желанием было видеть одного из них при себе в случае серьезной болезни кого-либо из нашей семьи, и я поэтому смотрю на ваш приезд в этот город, как на милость, ниспосланную мне провидением.
- Я постараюсь, сударыня, оправдать то доверие, которым вы меня почтили, но, признаюсь, это слишком тяжелая ответственность, которую вы возлагаете на меня.
- Как! – вскрикнула она взволнованно, - мой сын значит в опасности? Я вас прошу быть со мной откровенным; говорите же, умоляю вас; я достаточно сильна, чтобы выслушать самую горькую правду.
- Не отчаивайтесь так поспешно и в особенности не придавайте моим словам истолкования, не соответствующего моей мысли. Говоря, что поручить мне уход за вашим сыном во время его болезни – это значит возложить на меня большую ответственность, я ни чуть не хотел этим сказать. что он находится в серьезной опасности; я могу прибавить даже, что в его положении нет ничего серьезного, и что, благодаря его молодому [114] возрасту и темпераменту, для его выздоровления вполне достаточно оказываемых ему забот, если, конечно, не наступит непредвиденного осложнения. Но при всем этом врач является всегда лишь пособником природы: он лишь указывает средства, которые подсказывают ему наука и опыт, а Бог делает все остальное. К несчастью, всякий врач может заблуждаться, наука наша также не застрахована от ошибок; это-то именно я и имел в виду, когда говорил об ответственности, которая ложится на голову врача, когда ему оказывают доверие, как поступили в данном случае вы, вверяя мне всецело здоровье дорогого существа.
- Это недоверие ваше, доктор, к самому себе, - живо перебила меня моя собеседница, - служит для меня лишь гарантией вашего благоразумия и еще более укрепляет меня во мнении, какое составилось у меня на ваш счет. Вернемся, однако, к нашим делам. Желаете ли вы, чтобы быть ближе к своему пациенту, поселиться в нашем доме?
- Я вам очень благодарен, сударыня, но я не хотел бы разлучаться даже на время с моими товарищами по плену. Но так как пока я ничем не занят, что отнимало бы у меня время, то я с удовольствием буду проводить часть дня возле вашего сына, я готов провести даже ночь или две, если это будет необходимо, а в течение моих кратких отсутствий, если бы, скажем, какое-нибудь непредвиденное обстоятельство потребовало моего немедленного присутствия, вы будете всегда знать, где меня искать; будучи же предупрежден, я немедленно поспешу на ваш зов. Мое предложение, по-видимому, не особенно понравилось губернаторше; [115] она попыталась еще раз настоять на своем; но я также не уступал, так как желал сохранить за собой независимость; притом мне казалось, что, соглашаясь поселиться у губернатора и пользоваться его столом, я как бы связывал самого себя известным договором, чего я совершенно не желал. Она, наконец, уступила, и я тотчас же приступил к своим обязанностям.
После нескольких дней усиленного ухода в положении больного наступило заметное улучшение. Никакого осложнения не произошло, а спустя 14 или 15 дней после только что описанного разговора, благодаря бдительной заботливости, больной вступил уже на путь выздоровления. Мои обязанности продолжались еще однако и в течение этого периода, впрочем столь же опасного, как и период самой болезни; к концу месяца мальчик совершенно оправился. [116]
Примечания
*) Город во Французском департаменте Геро. Его университет, один из древнейших, основан в 1180 году.
**) Амбруаз Паре – знаменитый парижский хирург XVI столетия, труды которого составили целую эпоху в истории медицины. Между прочим, он первый ввел в употребление перевязку кровеносных сосудов при ампутациях частей тела. Прим. перев.
|
